– Я говорил со скульптором, – продолжал Амонхотеп IV. – Я увидел человека с твердой волей и спокойствием от уверенности в своей правоте. Он не скрывал истины и не боялся говорить о ней. Я хотел запугать его, но это не подействовало. Теперь я вижу, то рассудил правильно. Хоремхеб, я знаю о неприязни к простолюдинам, знаю озлобленность и мстительность знатных египтян. Так совершаются подлые убийства неугодных. И поэтому я говорю тебе: следи за тем, чтобы Тотмий был в добром здравии и прекрасном расположении духа, а если с ним случится несчастье или смерть, отвечать за это будешь ты, мой мудрый сановник.
– Почему, о божественный? – Хоремхеб растерялся окончательно.
– Потому что ты хочешь его гибели, – невозмутимо отвечал фараон и улыбка затаилась в уголках его губ. – Я не держу при себе аристократов, только твои знания позволяют тебе пребывать подле моего трона. Поэтому я предупреждаю тебя – стань другом Тотмия.
– Что? Что я слышу, о божественный? – в исступлении вскричал Хоремхеб. – Мне стать другом какого-то иноземца?
– Я начинаю сомневаться в твоей разумности, – бесстрастно молвил фараон.
Эти слова отрезвили сановника, он перевел дыхание и попытался взять себя в руки.
– Я понял, о божественный, – смиренно улыбаясь, поклонился он. – И принимаю твою волю.
– Я рад, мой сановник, что слова мои достигли твоего разума, – в тон ему ответил Амонхотеп IV, и эта фраза вызвала новую вспышку огня в душе Хоремхеба, но тот уже настолько овладел собой, что вместо гнева выдал добродушную улыбку.
– Ступай, почтенный Хоремхеб, – велел фараон.
И сановник ушел. Этот урок был ему на пользу. Никогда более не раскрывал он своих чувств и подлинных мыслей, а фараон был доволен им и никогда более не расставлял своих хитрых ловушек, ибо считал, что Хоремхеб изменил аристократической сущности. Но бывает ли такое, и верил ли в это сам фараон?
Много лет преследовал его один и тот же сон. Порой Амонхотепу казалось, что он это видел еще до своего рождения. Обычно видение приходило во время короткого отдыха в послеобеденную жару. Оно втягивало Амонхотепа в скользкую черную воронку, похожую на длинный коридор, в конце которого не было ничего, кроме темноты: не было земли, солнца, людей, не было самого Амонхотепа. Вырваться оттуда он мог, только проснувшись, и при пробуждении ощущал себя разбитым, подавленным и опустошенным. После этого он несколько часов был болен. Он не рассказывал никому об этом сне, он искал разгадку, но ее не было. И всякий раз сон повторялся до мельчайшей детали, тем самым мучая Амонхотепа еще сильнее. Он избегал дневного отдыха, но сон приходил порой и ночью: из года в год. Казалось, конца этому не будет. Но в этот раз что-то изменилось во сне. Может, потому что он приснился перед рассветом? И Амонхотеп увидел свой сон, и он не был страшен.
Перед ним расстилался длинный коридор, похожий на тоннель. Пол и стены светились ровным белым огнем, а перекрытия чернели в стелющемся под ногами тумане, уходя вверх и постепенно меняя свой цвет на темно-кобальтовый, плавно закругляясь на потолке в некое подобие арки. Таких перекрытий было три. Между ними из стен хлестал свет, и сквозь дымку висящего здесь тумана проглядывали фигуры людей.
В конце коридора свет был особенно ярким. Быть может, там находилась дверь или отверстие, через которое лились потоки света. Но это были не солнечные лучи. Абсолютно белый без примеси живого золота свет обрушивался внутрь коридора и растекался по полу, давая ощущение спокойного блаженства. Амонхотепу хотелось подойти к нему, окунуться в него, как в воды Хапи, но как только он начал приближаться, отверстие в конце коридора стало зарастать, словно складываясь из разрозненных дощечек, возникающих из стен. Он кинулся вперед, чтобы успеть хотя бы взглянуть, что там таится в этом чарующем световом потоке. Но темная преграда скрыла от глаз последний луч, бивший извне, из того зачарованного мира, что находился по ту сторону двери. И вновь ужасная, до головокружения знакомая тьма откружила Амонхотепа. В этом мраке он ничего не мог видеть. Он лишь чувствовал. Как его руки касались деревянной преграды, несмело пытаясь сдвинуть намертво приросшие друг к другу дощечки. Но как же плотно они срослись!
В отчаянии он ударил по двери, и неожиданно легко она вдруг рассыпалась, превращаясь в мелкий сор, в труху, летящую под ноги и тут же скрывающуюся в тумане пола. В глаза ударил водопад освобожденного света, среди которого ничего нельзя было разобрать. Он слепил, выжимал слезы, он звучал, как тысячи голосов, поющих гимн солнцу. И Амонхотеп растворился в буйном свете, ощущая себя одним из таинственных лучей. Теперь он знал, что там, впереди, хотя так и не смог ничего увидеть.
Он проснулся позже, чем обычно и долго лежал с открытыми глазами, стараясь подольше удержать то ощущение, которое он только что пережил во сне. И наступил день, от которого он ждал каких-то необыкновенных перемен.
