– Ты смел, – сдержанно молвил Амонхотеп IV. – Я готов поверить тебе. Но вовсе не потому, что ты убедил меня, а потому, что знаю благородную вспыльчивость Хоремхеба. Он кичится своим происхождением. Ты ущемил его гордость, и он не справился с собственным гневом. Я давно дал зарок не допускать до трона аристократов, они вспыльчивы, злопамятны и неразумны. Но Хоремхеб был очень умен и я, отказав всем номам, все же взял его к себе. Оказывается, и он подвержен приступам аристократической болезни… Поэтому я оставляю истину за тобой. Ступай.
Молча, не уронив ни звука, Тотмий поклонился и быстро вышел из зала.
В своей мастерской он запер дверь и без сил опустился на жесткую скамью, служившую постелью. Нелегко далось Тотмию то спокойствие, которым он так удивил фараона – силы ушли, как в песок вода. Скульптор лежал с открытыми глазами, одна рука свешивалась до пола, и проснувшийся кот быстро соскочил со своей лежанки и стал тереться усатой мордочкой о ладонь друга.
В золотой зал уверенной походкой вошел Хоремхеб.
Проделав церемониал поклонов и жестов, он подошел ближе к трону и спросил почти требовательно у повелителя Египта:
– Ты наказал его, о божественный?
Амонхотеп долго смотрел на Хоремхеба, и невозможно было понять, о чем думает фараона, а потом чуть слышно произнес:
– Советник, ответить: ты ненавидишь иноземца? Я вижу проблески злобы в твоих глазах. Не прячь их, не отводи взгляд. Скажи мне сейчас, за что ты ненавидишь скульптора?
Хоремхеб смешался. Ему хотелось самому задавать вопросы фараону, тем более, что по всему было понятно – Амонхотеп пощадил чужеземца. Сановник готов был забыть об этикете и закричать в лицо долговязому человеку, сидящему на троне: «Кто тебе дорог, я или какой-то бродяга? Почему я должен терпеть его возле себя во дворце? Ты – фараон! Тебе дана власть, а я твой сановник, так слушайся же меня!» Но тут ему на ум пришла мысль о судьбе Такенса, его предшественника на государственном посту, и это остудило его пыл. Хоремхеб ничем не выдал того вулкана, который бушевал в нем.
Он выдержал паузу и смиренно отвечал:
– О божественный! Твоя проницательность давно стала легендой в твоем народе. Ты верно угадал – я не люблю иноземца. Но разве я ненавижу его? Ненависть предполагает зависть к человеку, осознание собственной ущербности и недовольство своим положением. Но разве мне есть чему завидовать этому человеку, разве я недоволен положением при твоем дворе? Так с чего же мне ненавидеть какого-то скульптора, каменотеса, гончара. У которого день и ночь руки испачканы глиной и каменной пылью, у которого глаза краснеют от недосыпания и грязи, который дышит песчинками камня и к сорока годам станет больным стариком, – мне ли завидовать такой участи?
– Ты ушел от ответа, досточтимый Хоремхеб, – спокойно и почти торжественно сказал Амонхотеп IV.
– Как, о божественный? – удивился сановник. – Я все объяснил…
– Ты ушел от ответа, почему ты ненавидишь именно Тотмия? Я спрашивал тебя об этом. Ты сказал обо всех скульпторах, а я хотел услышать об одном из них. Не лукавь, я прекрасно понял тебя. Отвечай на мой вопрос!
Хоремхеб задумался. Впервые за все годы он столкнулся с той самой мощью фараону, о которой знал лишь понаслышке. Амонхотеп IV всегда казался ему человеком угрюмым и вдумчивым, но не столь жестким и проницательным, каким предстал сейчас. Хоремхеб хотел провести атаку красноречия, заговорить собеседника, как умел делать со всеми и чем славился среди аристократов, но попытка закончилась неудачей; поэтому он, не подав вида, что смущен, собрался с мыслями и решил изобразить откровенность.
– Ты верно заметил, о божественный, – смиренно сказал он, кланяясь. – Я не люблю этого человека за то, что он дерзок, высокомерен и непослушен.
– Да, его нраву можно позавидовать, – неожиданно перебил Хоремхеба фараон. – Удивительно, что он, человек неблагородный, не получивший такого воспитания, как ты, держится столь мужественно, что вызывает невольное почтение.
– О божественный! Почтение? Что ты говоришь? – не выдержал сановник, ненависть вырвалась наружу, подобно расправленной магме, и ее было невозможно удержать. – Ты восхищаешься этим каменотесом? Он никто! Неблагодарный мужик, раб!..
Хоремхеб бы и дальше извергал переполнявшую его злость, но громовой голос Амонхотепа IV заставил его замолчать:
– Вот! Вот те слова, которые полностью прояснили все! – сановник был ошарашен, он проговорился, такого никогда ранее с ним не случалось, а фараон спокойно продолжал. – Ты ответил на мой вопрос, досточтимый Хоремхеб. Я услышал то, что у тебя на сердце, и понял тебя. Хотя я высоко ценю твою мудрость и дипломатию, аристократическая кровь вновь заслонила твой разум, как и во время ссоры с Тотмием. Я прав, досточтимый Хоремхеб?
Сановник опустил глаза.
