Вернув себе шляпу, плащ и повесив дробовик на плечо, смотритель крутился на месте и все время указывал на пол не то выключенным фонариком, не то еще каким похожим на него устройством. Кастаньета сидела на корточках рядом с приятелем и складывала в стоящую подле сумку какие-то предметы, среди которых Доминик узнал пару автоматов, позаимствованных девушкой у мертвых налетчиков. Коварная парочка сгребала вещички, явно намереваясь окопаться в одном из загроможденных углов храма. В противном случае она не тратила бы время на сборы и уходила налегке. Бегать по Бульвару с громоздкой сумкой от наступающих тебе на пятки убийц – не самая здравая мысль. Особенно когда при этом рискуешь потерять нечто гораздо более дорогое, чем личные вещи.
Аглиотти приободрился: окапывайтесь, окапывайтесь!.. Все равно вам это ничего не даст. Раз до сих пор не объявились квадрокопы, значит, благодаря Ньюмену ваши лок-радары бездействуют и помощь со стороны сюда не придет. Зато с минуты на минуту прибудут воскресшие Томазо со товарищи, вооруженные до зубов и готовые к любым выходкам отчаянно сопротивляющихся жертв…
Так, а это еще что за странная иллюминация?
Откуда-то из-за обломков мраморной тумбы и поваленной статуи забрезжило странное пурпурное сияние, как будто снизу под своды храма ударили одновременно пара неярких прожекторов. Доминик даже привстал, желая разглядеть получше, что же там творится. Несколько минут назад он лично проверил алтарь и не обнаружил на нем ничего подозрительного. Разве только подсветка была запрятана в полу и включалась при открытии какого-нибудь потайного хода.
Догадка о не найденном Ньюменом потайном ходе получила очередное подтверждение, когда маячившие на стене тени смотрителя и Кастаньеты внезапно исчезли, а красное свечение погасло.
– Точно слиняли! – умозаключил вслух Тремито. – Ушли в подвалы! Мерзкие ублюдки!
И, осознавая, что рискует нарваться на провокацию, покинул укрытие, после чего перебежками от колонны к колонне двинул обратно к алтарю.
Никто не выстрелил в сицилийца исподтишка, и вообще сейчас в церкви стояла прямо-таки гробовая тишина. С каждым шагом в глубь зала Доминик укреплялся в мысли, что Кастаньета вновь оставила его в дураках, и злился на законы М-эфира, согласно которым совершенно нельзя было предугадать, куда выведет беглецов их подземный ход. С равным успехом они могли выбраться и на соседний Бульвар, и в какой-нибудь квадрат, удаленный от церкви на огромное, по здешним меркам, расстояние.
Уже без опаски Аглиотти достиг предполагаемого места спуска в храмовые катакомбы и был настолько обескуражен, что даже прекратил браниться. Конечно, он и не надеялся обнаружить распахнутый настежь люк в подземелья, но и прежний устланный плиткой пол там тоже отсутствовал. Точнее, он остался лишь у стен, а посредине алтарного возвышения зияла загадочная черная брешь, очерченная красной люминесцентной полосой и светящейся поверх предупреждающей голографической надписью.
«Опасность! – гласила она. – Разрыв М-эфирной текстуры! Не заступать за черту и не прикасаться! Работы в зоне разрыва разрешены только креаторам со второй и выше категорией допуска!»
–
Вновь ворвавшиеся в церковь головорезы застали босса прохаживающимся вокруг текстурного разрыва, в котором, как в омуте, канули беглецы. Тремито продолжал браниться сквозь зубы и посматривал на черный квадрат свирепым взором. Состояние агрессивной прострации, что обуревало сейчас Аглиотти, было знакомо его подручным и не сулило тому, на кого был направлен гнев Мичиганского Флибустьера, ничего хорошего. Даже верный Мухобойка предпочитал в такие минуты держаться от него подальше, хотя и понимал, что вряд ли приятель причинит ему вред под горячую руку. Но мало ли что найдет на Доминика, про которого давно шептались за глаза, что он понемногу выживает из ума. А после смерти дона Сальвини подобные сплетни наверняка лишь усилятся. Все знали, насколько были дружны покойный Дарио и его верный помощник Тремито и как насильственная гибель первого способна отразиться на психике второго.
Однако в настоящий момент было совершенно очевидно, на кого Аглиотти собирается обрушить свою ярость. Нет, не на ускользнувшую
