Угол покоя полностью

Она не стала задерживаться в поселке корнуольцев и не пыталась рисовать, хотя туман уже начал рассеиваться. Пошла прямиком домой мимо бака с водой, где собрались погонщики и мальчишки, где aguador, уже вернувшись после первой возки в гору, заново наполнял свои бочонки. Людские взгляды, когда она шла сквозь них, обычно ей мешали, даже если ее сопровождал Чужак и нечего было опасаться. Теперь, однако, когда она увидела, какими гнилыми нитками сшиты жизни этих людей, она шла сквозь их взгляды с яркой улыбкой товарищества и симпатии, с улыбкой до того непреклонной, что лицу было больно, когда она наконец их миновала. Рассказать подобную историю сейчас, в двадцатом веке, любому американцу, и он непременно захочет знать, как начальству сошло с рук это безобразие. Почему люди не устроили забастовку? Попробуй сегодня выкинуть такой номер, и Объединенный профсоюз горняков свяжет предприятие по рукам и ногам. Помню, однажды связали “Зодиак”, когда мой отец занимал на руднике руководящую должность, – а все из-за того, что администрация таскала туда-сюда сумки с обедами рабочих, чтобы предотвратить воровство золотоносной руды. “Не подглядывать в нашу раздевалку!” – такой выдвинули лозунг. Комариные укусы, если сравнить; досадные помехи, а не произвол. Что показывает, насколько нам необходимо чувство истории: без него мы не будем знать, как выглядел настоящий произвол. Когда Кендалл начальствовал в Нью-Альмадене, до создания Объединенного профсоюза горняков оставалось полвека, до возникновения Западной федерации шахтеров – поколение; организация “Индустриальные рабочие мира” будет основана только в 1905 году.

Запад моих бабушки и дедушки, приходится мне раз за разом напоминать и другим, и себе, это ранний Запад, последняя обитель свободнорожденного американца. Запад, чьи владельцы живут в Бостоне, Филадельфии, Нью-Йорке, Лондоне. Свободнорожденному американцу, если он работает на одну из этих корпораций, повезло, если у него нет семьи, ибо тогда у него появляется выбор: он может уйти, если его что-то не устраивает. Если же ты Трегонинг, то тебе повезло, если тебя просто уволили, не проломив при этом башку. И, само собой, когда ты уволен, тебя заносят в черный список. Трегонингу не работать больше на подъемнике, по крайней мере в Калифорнии. Он в итоге окажется на каком-нибудь ранчо в долине, будет делать непривычную работу за несколько долларов в месяц и жить в лачуге.

“За то, что купил отрезки трубы не в лавке компании!” – скажет кто-то.

Именно так. Грубая ошибка. Правила ему были известны.

Когда Оливер еще до полудня вошел в калитку, она по лицу поняла, чтo он ей скажет. Он шел быстрой походкой, жестко отстукивая каждый шаг, и прерывисто, с запинкой начал, не доходя до веранды:

– Ну, словом… хочу тебе… мы, похоже… ты готова переезжать?

– Ты уволился.

– Ушел. Уволился – слишком было бы вежливо. Еще немного, и я бы начистил ему физиономию.

– Оливер, я рада! – Она не сомневалась, что рада. Она воодушевилась, вспыхнула, словно это ее оскорбили, ей бросили вызов. Она скорей готова была спуститься с горы с ребенком на руках и без всякого имущества, только с тем, что на ней надето, – хотя надетое выглядело бы безупречно, – чем уступить единую пядь, чем просто даже признать существование Лоуренса Кендалла. – Я не могла бы тебя уважать, если бы ты остался, – нетвердо проговорила она и взялась за его руку повыше локтя, жесткую, как дубовая ветка. Он странно, свирепо оглядывался по сторонам, как будто искал, куда плюнуть. – Что случилось? – спросила она.

– Ха! Что случилось? Он спустился и велел мне взять строительную команду, вывести ее через штольню Дэя и снести дом Трегонинга.

– Что?

– Трудно поверить, да? Вот ровно этого он хотел. Команда сейчас этим занимается, бедняга Чепе над ней начальствует.

– Но снести дом? Зачем? Ради какой выгоды?.. Он уже уволен.

– О, конечно! – сказал он. – Разумеется. Он уволен, ему не разрешили ничего продать. Но этого мало, урок надо вдолбить. Дом Трегонинга был его собственный, другой управляющий, до Кендалла, позволил ему построиться на земле компании за арендную плату доллар в год. Чтоб удержать умелого работника. И вот Кендалл сейчас этот дом сносит и землю саму выжжет. Там уже тридцать китайцев растаскивают доски и все прочее, а корнуолки просто стоят толпой на холме и смотрят. Ни слова не говорят, как будто глядят на повешение. Даже странно, что он всю семью его не повесил или не согнал с горы собаками. Они стоят отдельно, тоже смотрят. Из соседей никто даже заговорить с ними не смеет.

– Надеюсь, ты, душа моя, с ними поговорил. Поговорил, да?