В то же мгновение он рассмеялся над собой и повернул назад, к дому. Ясное и понятное решение пришло к нему:
Из холодильника достал он маленькую бутылочку и проглотил свое лекарство. Взял таблетку перкодана, сильного обезболивающего, хотя никакой боли не испытывал. Перед тем как раздеться и лечь в постель, Иолек зачеркнул на листке надпись «Со стола Исраэля Лифшица» и вывел косым почерком, в котором ощущались решительность и напор:
На стене, над пустым креслом, висела картина. Темная птица отдыхает на заборе из красного кирпича. Все пространство картины тонет в туманной тени, это не сумерки; кажется, что воздух просто насыщен влагой. Но косой луч солнца блестящим копьем пробивает и тень, и туман, рассыпаясь ослепительными вспышками на поверхности кирпича в самом конце забора, в нижнем углу картины, вдалеке от усталой птицы, которая, как неожиданно для себя обнаружил Иони, раскрыла клюв, словно изнемогая от жажды. А глаза у нее закрыты…
Тия растянулась под диваном. Только ее косматый хвост остался снаружи и время от времени постукивал по ковру. Четыре ряда книг выстроились по ранжиру на полках. Тяжелые коричневые шторы задернуты на окнах и на двери, выходящей на веранду. Все полно покоя. Обогреватель включен, горит лампа в изголовье дивана. Верхний свет потушен.
Римоны нет в комнате.
— Слушай, Азария, что это за книгу ты читаешь весь вечер?
— Письма. На английском. Это философская книга.
— Письма? К кому?
— К разным людям. Это письма Спинозы.
— Ладно. Читай себе. Не собираюсь тебе мешать.
— Ты не мешаешь, Иони. Наоборот. Я думал, ты дремлешь.
— Я? С чего это вдруг? Только в рабочее время, когда ты вытворяешь всякие чудеса в гараже. Вот тогда я готов вздремнуть. А сейчас я как раз думал о том коне и нашел простое решение.
— Какой еще конь?
— Тот самый конь, Твой. В партии, которую ты вчера проиграл, хотя у тебя было преимущество, ладья… Еще немного — и она вернется.
— Она пошла на какое-то заседание? На репетицию хора?
— Она сегодня дежурит в клубе. Подает кофе и печенье участникам кружка еврейской философии. Сточнику, Срулику, Яшеку и остальным. О чем же написано у тебя там, в этой книжке?
— О философии. Идеях. Взглядах на мир. Это написал Спиноза. Иони?
— Что?
— Слабак… Так меня называли в армии. Ты считаешь, что я слабак? Или враль? Или слегка ненормальный?
— Слушай, Азария, тебе ни разу не хотелось взять и просто уехать за границу? Скажем, пожить одному в каком-нибудь огромном городе вроде Рио-де-Жанейро или Шанхая? Там, где тебя никто не знает, где ты для всех чужой и никому ничем не обязан? И целыми днями только и делать, что молча слоняться по улицам, без всякой цели, даже без часов на руке?
— Об этом русские говорят так: останется человек один, попадется он чёрту, того и гляди. Есть такая поговорка. Видишь ли, Иони, я уже достаточно покрутился в одиночку да и намолчался вдосталь. Сначала
— Что еще за огонь у тебя в голове? Послушай, какой дождь на улице. Если бы сию же минуту ты отправился, скажем, в Манилу? Или в Бангкок? Ты вообще-то слышал о таком городе?
— Я? Да ни за что на свете! Только бы осесть на одном месте, чтобы были мир и покой. Чтобы не стремились все время меня убить. Пусть даже нам придется кое в чем уступить. На серу. Не беда. Только бы провести всю жизнь среди добрых друзей. Среди евреев. Среди братьев. Играть на гитаре, чтобы всем нам было хорошо. Излагать на бумаге свои идеи и мысли, приносящие нам либо утешение, либо пользу. Чтобы все было хорошо. Чтобы в конце концов меня не держали за слабака, не просто терпели. И еще не мешать вам, потому что, если я мешаю, значит, так и остался мерзавцем и жизнь в кибуце не исправила мою душу. А тогда уж лучше мне немедленно исчезнуть и жить в полном одиночестве в какой-нибудь хижине в горах, питаться грибами и кореньями, утолять жажду водой из ручья или тающим снегом. И хоть я и боюсь спрашивать, она всегда говорит мне: «Заро, оставайся, ты совсем мне не мешаешь, и Иони тоже».
