— Да, хорошо. Так вот: «Высокочтимому господину Гуго Буксхоллу. Насколько трудно двум людям, придерживающимся разных принципов, согласиться друг с другом, прийти к единому мнению по проблеме, связанной со множеством других проблем…»
— Ну, говори же! Без предисловий.
— Я и говорю, Иони. Но на это требуется время. Я ведь перевожу. Слушай дальше: «Скажите мне, высокочтимый господин Буксхолл, будьте любезны, видели ли Вы или приходилось ли Вам слышать о каких-либо философах, придерживающихся мнения, что мир возник случайно, как Вы это понимаете, то есть что, создавая этот мир, Бог ставил перед собой определенную ясную цель, но, несмотря на это, Он промахнулся мимо цели, которую имел в виду?»
— Не понимаю. Что он вообще хочет этим сказать? Может, ты мне объяснишь?
— Что в мире существует некий порядок, необходимый и постоянный, и этот порядок…
— Полный бардак и мерзость, Азария. Какой порядок в ваших головах? Где порядок? Что за порядок? Однажды, действуя во вражеском тылу, восточнее озера Кинерет, мы шлепнули несколько сирийских солдат. Устроили засаду, в которую они попались, словно мухи в варенье, вместе со своими джипами и бронетранспортерами. А затем оставили там одного сирийца, мертвого, и не просто мертвого, а разрубленного от живота и выше на две половинки. Оставили на водительском сиденье джипа, руки его положили на баранку, в рот воткнули горящую сигарету — и назвали это «шуткой». И по сей день в нашей роте это считается шуткой, о которой вспоминают со смешком. Что сказал бы, к примеру, по этому поводу твой Спиноза? Что мы дрянь? Дикие животные? Убийцы? Человеческое отребье?
— Ты меня удивляешь, Иони. Можно предположить, что он спокойно, не повышая голоса, заметил бы: то, что вы сделали, вам пришлось сделать, потому что у вас не было выхода. И, кстати, у сирийцев тоже.
— Конечно. Как же иначе? Ведь это слово в слово то, что нам здесь декламируют постоянно, прямо с ясельного возраста, и воспитательницы, и учителя, и кибуц, и государство, и армия, и газеты, и наш национальный поэт Нахман Бялик, и провозвестник нашего государства Теодор Герцль — все наперебой кричат, что «нет выхода», что мы «вынуждены воевать и строить свою страну» и что, как говорится, «нас приперли к стенке». А теперь и ты — со Спинозой. Здравствуйте, я ваши тетя! Лучше плесни немного виски. Вот так. Плюсни, как сказал бы Болонези. Пока мне этого хватит. Ну, что еще вы можете мне предложить?
— Прости?
— Я спрашиваю, что еще вы можете мне предложить. Ты и твой Спиноза. Если ни у кого нет выбора и нас приперли к стенке, так что же вы предлагаете? Зачем же он сидел и писал свою книгу, и зачем ты сидишь, уставившись, как осел, в эту книгу, если, так или иначе, все потеряно?
— Видишь ли, Иони, не потеряно. Спиноза утверждает иное. Наоборот. У него, несомненно, выражена идея свободы. Мы свободны познать
— Скажи, Азария…
— Что?
— Ты и вправду любишь ее?
— Видишь ли, Иони, я…
—
— Ладно. Пусть будет так.
— И весь кибуц любишь?
— Да. И весь кибуц.
— И страну тоже?
— Да.
— И эту долбаную жизнь? И этот гнилой дождь, не перестающий поливать нас вот уже полгода, словно это моча Аллаха?
— Иони, прости. Не сердись на меня за то, что я скажу тебе. Но она вот-вот вернется, и потому я прошу или, как говорится, предлагаю, чтобы ты больше не пил виски. Ты ведь не привык пить…
— Готов ли ты выслушать еще кое-что, голубчик Азария? Тогда я тебе что-то скажу.
— Только не сердись, Иони.
— Кто здесь сердится, черт возьми?! Весь мир, не переставая, твердит мне: не сердись, хотя я вовсе не собираюсь сердиться. А если мне захочется рассердиться, то я уж никого и спрашивать не стану. Ведь и у твоего Спинозы написано: да здравствует свобода! Послушай, по моему скромному мнению, не только я в дураках, но и ты. И к тому же не совсем нормальный. И ты, и Спиноза, и она — вы все трое чокнутые. Подойди-ка сюда, поближе, вот так, еще ближе! Чтобы я мог врезать по твоей физиономии, физиономии несчастненького. Одна увесистая оплеуха, поверь, нам обоим доставит удовольствие. Подойди-ка сюда.
