Постмодерн разрушил эти матрицы и главные центральные тексты, произвел, как говорят, их деконструкцию. Проблема истины или правильности понимания аксиом и формул исчезла, исчезли и сами аксиомы, они не складываются в системы. Цели и аргументы могут полностью игнорировать причинно-следственные связи и даже быть совершенно абсурдными. Этот переход был на индивидуальном уровне ознаменован всплеском немотивированных преступлений, так что категории юриспруденции, возникшей как продукт Просвещения, зачастую просто неадекватны природе социальных патологий. На коллективном уровне мы наблюдаем всплеск немотивированных конфликтов, вспышек насилия, бессмысленных бунтов.
Произошедшие на наших глазах «цветные» революции просто не могут быть истолкованы в привычной логике разрешения социальных противоречий. Политологи с Украины с удивлением писали об этом в 2005 году: «Ни одна из победивших революций не дала ответа на вопрос о коренных объективных причинах случившегося. А главное, о смысле и содержании ознаменованной этими революциями новой эпохи. После революций-то что? Ни от свергнутых и воцарившихся властей, ни со стороны уличных мятежников, которые явно заявили о себе как об активной оппозиционной политической силе, до сих пор ничего вразумительного на этот счет не прозвучало» [263].
Еще радикальнее проблемы социальных противоречий были вычищены из риторики революций «арабской весны» 2011 года. Ливию, в которой населению были обеспечены небывало высокие для большинства арабских стран социальные стандарты, разбомбили и разорили с нелепым поводом – Каддафи слишком долго засиделся во власти. В продолжающихся уже почти год волнениях с требованиями отставки Башара Асада (молодого образованного президента, сравнительно недавно избранного) не было ни одного требования социального типа, как и вообще никакого рационального аргумента.
Особенностью политической жизни конца XX века стало освоение политиками и власти, и оппозиции, уголовного мышления в его крайнем выражении «беспредела» – мышления с полным нарушением и смешением всех норм. Всего за несколько последних лет мы видели в разных частях мира заговоры и интриги немыслимой конфигурации, многослойные и «отрицающие» друг друга. Мы видим резкое ослабление национального государства и приватизацию насилия – использование насилия негосударственными структурами или целыми частными армиями. Зачастую уже государство втягивается в политические спектакли с применением насилия, поставленные теневыми режиссерами (как в случае терроризма).
Возникли новые технологические средства, позволяющие охватить интенсивной пропагандой миллионы людей одновременно. Возникли и организации, способные ставить невероятные ранее по масштабам политические спектакли – ив виде массовых действ и зрелищ, и в виде кровавых провокаций. Появились странные виды искусства, сильно действующие на психику (например, перформанс, превращение куска обыденной реальности в спектакль).
Все это вместе означало переход в новую эру – постмодерн, с совершенно новыми, непривычными этическими и эстетическими нормами. Постмодернизм – это радикальный отказ от норм Просвещения, от классической логики и рационализма. Это стиль, в котором «все дозволено», «апофеоз беспочвенности». Здесь нет понятия истины, а есть лишь суждения, конструирующие любое множество реальностей.
Этот переход накладывается на более широкий фон антимодерна – отрицания норм рационального сознания, норм Просвещения, возврат к архаическим ритуалам и символам (эта сторона была сильно развита в фашизме). Что это означает в политической тактике? Прежде всего, постоянные разрывы непрерывности. Действия с огромным «перебором», которых никак не ожидаешь. Человек не может воспринимать их как реальность и потому не может на них действенно реагировать – он парализован. Можно вспомнить танковый расстрел Дома Советов в 1993 г. – тогда и подумать не могли, что устроят такое в Москве.
В известном смысле постмодерн стирает саму грань между революцией и реакцией. Постмодернистский характер политических технологий, применяемых при «демократизации» государств переходного типа, проявляется в разных признаках архаизации общественных процессов. Одним из таких проявлений стал политический луддизм, который был применен в ходе «оранжевой» революции на Украине и немало удивил наблюдателей. На политической повестке дня оказались не вопросы борьбы за власть, а борьбы с властью. Ранее он был присущ «слаборазвитым» странах и трудно было ожидать, что он так органично впишется в политические технологии страны с все еще высокообразованным населением.
