— Я пойду, — сказала Ева, тронув Мари-Бель за руку. — Обещала Дамасу помочь посчитать выручку.
— Спасибо, — ответила Мари-Бель, — ты так добра, что согласилась меня заменить, а то я с этим письмом еще долго провожусь.
— Не за что, — сказала Ева, — для меня это развлечение.
Она бесшумно поднялась и вышла, а Мари-Бель снова повернулась к Адамбергу:
— Комиссар, я должна написать ему об этой… об этом… бедствии? Или об этом лучше молчать?
Адамберг медленно покачал головой:
— Никакого бедствия нет.
— А как же четверки? А черные тела?
Адамберг снова покачал головой:
— Есть убийца, Мари-Бель, этого уже более чем достаточно. Но никакой чумы нет и в помине.
— Вам можно верить?
— На все сто.
Мари-Бель опять улыбнулась, теперь совсем успокоившись.
— Боюсь, Ева влюблена в Дамаса, — нахмурившись, продолжала она, словно, после того как Адамберг рассеял ее страхи насчет чумы, он сможет разрешить и другие заботы, мучившие ее. — Советник говорит, что это к ней жизнь возвращается, что так и надо. Но тут я с ним не согласна.
— Почему? — спросил Адамберг!
— Потому что Дамас влюблен в толстую Лизбету, вот почему.
— Вам не нравится Лизбета?
Мари-Бель сморщила носик.
— Она славная, — продолжала девушка, — но от нее столько шума. И я ее немножко побаиваюсь. Во всяком случае, Лизбета у нас — особа неприкосновенная. Советник говорит, что она — как дерево, которое дает приют сотне птиц. Я не спорю, но от нее оглохнуть можно. И потом, она всюду устанавливает свои порядки. По ней все мужчины сохнут. Понятное дело, с ее-то опытом.
— Вы ревнуете? — улыбнулся Адамберг.
— Советник говорит, что да, а я бы не сказала. Меня вот беспокоит, что Дамас проводит там все вечера. Понятное дело, когда Лизбета поет, все подпадают под ее чары. Дамас по-настоящему влип, Еву он не замечает, она ведь тихоня. Конечно, с ней скучно, но оно и понятно, она ведь столько пережила!
Мари-Бель смерила Адамберга испытующим взглядом, пытаясь понять, известно ли ему что-нибудь о Еве. Похоже, ничего.
— Муж несколько лет бил ее, — пояснила она, — не мог сдержаться. Она сбежала, и теперь он ее ищет, чтобы убить, представляете? Как так может быть, что полиция прежде не убьет самого мужа? Никто не должен знать фамилию Евы, так приказал советник, и горе тому, кто попытается ее разузнать. Сам-то он знает, но ему можно, он ведь советник.
Адамберг позволил себе увлечься беседой, время от время поглядывая по сторонам. Ле Герн привязывал урну на ночь к стволу платана. Шум телефонных звонков, который преследовал комиссара от самой работы, понемногу стихал. Чем банальнее была беседа, тем больше он отдыхал. Тревожными думами он был сыт по горло.
— Ясное дело, — разглагольствовала Мари-Бель, развернувшись к комиссару, — Еве это на пользу, она ведь с тех пор мужчин на дух не переносит. Теперь она оживет. Глядя на Дамаса, она понимает, что есть парни и получше того подонка, что ее лупил. Так оно к лучшему, потому что жизнь женщины без мужчины… понятное дело, такая жизнь лишена всякого смысла. Лизбета в это не верит, она говорит, что любовь это сказки для дураков. Говорит, что это чушь собачья, можете себе представить?
— Она была проституткой? — спросил Адамберг.
— Вовсе нет! — ошеломленно воскликнула Мари-Бель. — С чего вы взяли?
Адамберг пожалел о своих словах. Мари-Бель оказалась гораздо наивнее, чем он полагал, и это позволяло ему расслабиться еще больше.
— Это все из-за вашей профессии, — вздохнула Мари-Бель. — Вы во всем видите плохое.
— Боюсь, вы правы.
— А вы-то сами, вы в любовь верите? Я спрашиваю у всех подряд, потому что здесь с Лизбетой никто не спорит.
Адамберг молчал, и Мари-Бель покачала головой.
— Ясное дело, — заключила она, — вы же все по-другому видите. А вот советник за любовь заступается, не важно, чушь это или нет. Он говорит, лучше умереть от любви, чем от скуки. Это точно про Еву. Она прямо ожила с тех пор, как помогает Дамасу с кассой. Только ведь он любит Лизбету.
— Да, — отвечал Адамберг.
Его ничуть не тяготило, что беседа топчется на месте. Чем больше это будет продолжаться, тем меньше ему придется говорить, тем быстрее он забудет о сеятеле и сотнях дверей, на которых в эту самую минуту рисуют четверки.
— А Лизбета не любит Дамаса. Поэтому Ева будет страдать, ясное дело. Дамас тоже будет страдать, а Лизбета — не знаю.
Мари-Бель задумалась над тем, как устроить, чтобы все остались довольны.
— А вы, — спросил Адамберг, — вы кого-нибудь любите?
— Я… — покраснела Мари-Бель, постукивая пальчиком по письму, — у меня двое братьев, мне и с ними забот хватает.
— Вы пишете письмо брату?
