— Запросто! — и, поняв, что сболтнул лишнего, Уинстон поторопился объяснить. — Вчера прошло шесть лет, как вы подали в отставку с поста министра. Тогда вы не соглашались со своими коллегами по кабинету в вопросах внешней политики. Речь шла о вмешательстве Британии в европейский военный конфликт. Безусловно, я согласен с вами, что приоритетом для нас должны быть интересы империи и собственные колонии. Однако, занимаясь внутренними вопросами, мы не можем игнорировать самое важное: европейские дела. Ведь именно Европа и ее основные игроки формируют повестку дня!
Уинстон остановился, чтобы набрать воздуха. Отцу стало очевидно, что сын не просто болтает, а излагает то, над чем он долго думал. «Ну и ну», — подумал лорд.
— Если мы не будем держать руку на пульсе, — продолжал Уинстон, — если мы попробуем замуровать люки — пусть, мол, французы с немцами хоть поубивают друг друга, — мы, безусловно, сэкономим бюджет. Однако и проигнорируем важнейшие изменения. В будущем это приведет к гораздо большим потерям как денег, так и репутации! Сейчас идут необратимые процессы, многое происходит непосредственно у границ империи. Изоляционизм уже не работает — войны гремят по всему глобусу!
Лорд Рэндольф не прерывал разглагольствования сына. Первое чувство негодования изменило искреннее удивление. Как! Оказывается, этот мальчишка, которого он презрительно называл «болваном, неспособным даже к адвокатуре», давно и очень внимательно следит за его деятельностью! Более того, по каждому вопросу у него есть собственное мнение! Но по каждому ли?
— Твоя мысль ясна. Она неоригинальна, хотя имеет право на жизнь. Ты этого еще не знаешь, но в политике по любому вопросу есть два набора аргументов, как «за», так и «против». Есть разные способы проверить любой из этих доводов. Проанализировать, насколько он согласуется с мнением твоей партии по другим вопросам. Или с тем, что ты сам утверждал когда-то. Можно выписать плюсы и минусы, а потом посчитать, чего больше. Методов — много. Но! Ни знание методов, ни опыт, ни интуиция никогда не дадут 100 % гарантии его правильности. Кроме того, всегда нужно помнить главное: почему я поддерживаю какое-либо решение? Делаю ли я это из эгоистических интересов или интересов своей страны? Тактических или стратегических выгод? Готов ли я пожертвовать собственными амбициями ради общего благополучия?
Чувствуя, что его заносит в парламентский пафос, лорд осекся.
— Только будущее показывает, где мы были правы, а где нет. Это касается и политики, и жизни отдельного человека. Но мне вот что интересно: как бы ты поступил на моем месте?
— Вам интересно, ушел бы я в отставку, если бы не был согласен с коллегами в правительстве? — уточнил Уинстон.
— Да, молодой человек. Представь только: ты отстаиваешь определенную позицию. Одни коллеги категорически не согласны с тобой, другим безразлично. Но никто не готов поддержать твою мысль. А тебе с этими людьми работать — и не только по одному вопросу, — пояснил отец.
— Знаете, у меня тоже были постоянные конфликты в классе… — начал Уинстон.
— Дело не в конфликте! Министры — не мальчишки! Ты можешь поменять школу или не дружить с кем-то. А в кабинете министров — серьезные и отнюдь не глупые люди, — заметил лорд Черчилль.
— Я и хочу объяснить, — горячо сказал Уинстон. — Вы не знаете этой истории! Когда я учился в Хэрроу, учитель математики попытался «выдавить» меня из своего класса. Видимо, я ему не нравился, потому что портил статистику — я ведь не дружил математикой… Несколько месяцев мы портили жизнь друг другу, пока, наконец, не вмешался директор. Он предложил мне перевестись в другой, параллельный класс. Мол, там наставник — преподаватель английского, он и ко мне хорошо относится, и хвалит мои эссе. Я согласился, что если перейду к нему, то и мне, и моим одноклассникам станет легче. Однако тогда математик сможет считать, что достиг своей цели. Поэтому сказал: пусть лучше еще два года мы будем раздражать друг друга. Возможно, это будет мне во вред, возможно, в конце концов я так и не выучу математику — но победить себя ему не позволю.
— По крайней мере теперь я понимаю, отчего ты дважды подряд провалил экзамен по математике в Сандхерсте. Оказывается, мы сейчас тратим немалые деньги на репетиторов с Кромвель-роуд только потому, что ты когда-то решил отстоять свою гордость. Это бывает, — неожиданно мягко сказал отец и впервые искренне улыбнулся.
— Так вот что я имею в виду: поддаваться давлению — это проявлять слабость и глупость. Человек может убеждать себя, что он сохраняет достоинство, если откуда-то «добровольно уходит». Но при этом он теряет реальную власть и возможность хоть как-то влиять на ситуацию. Я мог благополучно уйти из класса и держаться на расстоянии от математика, невзлюбившего меня. Возможно, это распространенная практика и в политике. Но она — не моя.
— Ты бы не ушел? — уточнил отец.
— Они бы сломали об меня зубы, — с апломбом заявил сын, задирая подбородок. — И даже челюсти, — добавил он.
