Я продышался и смог выдавить из себя:
— Меня перепутали с Маклаудом. Я слышал, этот… майор, да?.. ругал…
— Кого? — спросил офицер, разбираясь с веревками.
— Я не видел, — выдохнул я. В освобожденные от веревок конечности хлынула кровь, но раньше чувствительности появилась боль. Мне казалось, если этот офицер прикоснется ко мне, я закричу. Но он, похоже, понимал мое состояние: отступил от меня и выпрямился.
— А почему вас перепутали с Маклаудом? — спросил он свысока.
— Я ночевал в его комнате, — проговорил я.
Боль отступила, я наконец смог сесть и отодвинуться подальше от убитого. Чувствовал я себя по-идиотски: голый, в одних вымазанных грязью трусах, ободранный и в синяках.
Принесли мятую тряпку и накрыли майора.
Я тупо сидел и чего-то ждал. Может быть, полиции, которая огородит место происшествия желтой лентой и начнет записывать показания свидетелей. Вместо полиции появился Дуглас и начал задавать мне глупые вопросы. Вернее, два вопроса. Я только вздохнул в ответ.
Автору внезапно захотелось порассуждать о рейнджерах.
Строго говоря, рейнджеры – это лесники. Бродят себе по лесам и охраняют их богатство. Еще подходит слово «егеря», которое означает не просто охотников, но охотников, которые присматривают за лесом и зверьем. Однако когда государствам требовались солдаты, умеющие не только строем ходить, но еще и по диким лесам воевать, их, естественно, и набирали из лесников и охотников. И тогда в армии возникали подразделения, которые называются егерями или рейнджерами, в зависимости от географии.
Для Соединенных Штатов, а также для их более ранних предков – английских колоний, — умение воевать в лесу было более чем актуально: европейские методы ведения войны против индейцев не годились. Поэтому при малейшей угрозе на фронтире живо организовывались команды рейнджеров – что-то вроде народного ополчения, потому что хилой в то время ЮС-арми можно было вовремя не дождаться.
Ну и, само собой, методы, которые хороши против индейцев, оказываются не так уж плохи против братьев по крови. Поэтому в Гражданской войне рейнджерские отряды воевали и с той, и с другой стороны. Конечно, всяким чистоплюям подобные нецивилизованные методы казались варварскими, а воюющие в таких отрядах солдаты – натуральными бандитами. И, если честно, порой чистоплюи оказывались правы. Потому что в войне участвовали разные люди, а рейнджерская вольница вполне могла привлекать не только истинных рыцарей.
И майор Джозайя Грин, что уж скрывать, тоже не был ангелом. Это и северяне признавали, что уж говорить о южанах. Те просто считали его головорезом и мародером.
Должно быть, Дуглас что-то прочел в моих глазах, потому что вопросов мне больше задавать не стал, отступил и перекинулся парой фраз с Грейвзсом.
— Об этом я даже не подумал, — обескуражено проговорил журналист и обернулся к толстяку, который пришел вместе с ним: – Доктор, мертвый от вас никуда не уйдет. Посмотрите лучше живого.
Доктор опустил край тряпки, которой прикрыли покойника, и повернулся ко мне:
— Ну-с, что у нас?
— У него кровь на шее, — доложил Дуглас.
Доктор бесцеремонно подтянул к себе мою голову, и я чуть не взвыл.
— Да ну, — проговорил он оптимистично. — Это разве кровь? Так, ссадина. И шишка. Ничего страшного, — заключил он, обнаружив, что руки-ноги у меня хоть и побиты, но не переломаны. — Он поднял голову и посмотрел на ближнего негра: – Помогите-ка молодому человеку смыть с себя кровь… и, может быть, из одежды что-нибудь у хозяев найдется? — И, когда меня уводили к дому, крикнул: – И горячего чаю дайте! — а сам снова обернулся к покойнику.
Дуглас в это время стоял, медленно водя взглядом вокруг себя и, похоже, запечатлевал в памяти всю обстановку вокруг: сараи, к которым очень удобно подойти сзади, со стороны пустырей, тачку, на которой меня этой дорогой привезли, саблю в руках растерянного Грейвза, дорожку, где саблю нашли, и, само собой разумеется, людей, которые сбегались посмотреть на место происшествия, затаптывая все следы убийцы, если они, конечно, были.
Меня облили холодной водой (про теплую как-то забыли), вытерли колючим полотенцем, сунули в руки чашку с коричневой бурдой, которую в этом городе называли «кофе» и задумались, что бы такое мне дать из одежды. Хозяин дома, немолодой немец, был в два раза меня шире и на полторы головы ниже. Его сын, тот рыжий отрок лет тринадцати, что приносил нож, до моих габаритов еще не дорос и вряд ли дорастет. В конце концов вспомнили про покойника, решили, что ему уже не понадобится, и принесли мне его старые штаны и исподнюю рубаху. А когда оказалось, что кофе мне согреться не помог, дали старую кожаную майорскую куртку, не иначе, свидетельницу его военных подвигов.
Думаю, трясло меня не только из-за бронхита. В очередной раз ко мне прикоснулась смерть.
Через какое-то время пришел солдат и позвал меня на допрос. В дверях гостиной, куда меня сопроводили, я столкнулся с Дугласом. Он собирался выходить, но, увидев меня, остановился и сказал, оглянувшись:
