Витас, Имант и Тойво были истинные прибалты: высокие, холодно-молчаливые, застегнутые на все пуговицы. Узлы галстуков у них так подпирали подбородки, что не позволяли опускаться голове. Они смотрели на нас, мелких хохла с бульбашом, свысока, скашивая вниз зрачки глаз. Так смотрит на чужого человека пугливый конь: вдруг схватит под узду и поведет черт знает куда? Мы для этих — литовца, латыша и эстонца — были чужаками. Верткими мышами под ногами мирных слонов. Идут себе слоны по своим слоновьим делам, ломают на деревьях ветки, едят листья. А внизу серыми шариками катятся под ноги бедолагам страшные чудища. Маленькие, гадкие, непонятные, готовые впиться острыми зубками между пальцев ног. В самое нежное, самое интимное место слона. Недолго и потерять голову, затрубить, помчаться по саванне неведомо куда, топча все и вся…
В этом году главные редакторы молодежных журналов Прибалтики и Белоруссии собрались в Вильне. Каждый год они собирались чествовать победителей публицистического конкурса, обсудить свои насущные дела, опрокинуть рюмку-другую. Традиция! Сначала, правда, это был чисто прибалтийский конкурс. Но несколько лет назад литовцы, латыши и эстонцы посчитали, что можно допустить на конкурс белорусов. Хоть и славяне, но балтославяне, несколько веков жили с ними в одном государстве. Пусть приобщатся к Европе, пусть. А в этом году основатели конкурса пригласили и украинцев. Мало нам балтийского союза, — хотим черноморско-балтийский.
И славяне, конечно, все испортили. От Украины вместо главного редактора приехал всего только заместитель главного редактора. А белорусы, лапотники, руководителем делегации из двух человек прислали рядового сотрудника.
Олекса Михайлович, украинец, сразу стал путать литовца с латышом, того с эстонцем, и говорил он со всеми только по-украински. Меня, «братку-белоруса», он просто не замечал, считал то ли шофером, то ли переводчиком, который плохо владеет украинским.
— Шо це таке? — останавливался он на площади.
— Катедра, — объяснял я.
— Яка така катедра?
— Когда-то был кафедральный собор, теперь картинная галерея.
Олекса Михайлович снисходительно махал рукой: нашли, мол, галерею с собором.
— Софию хтось бачив? О то галерея!
О том, что они допустили большую ошибку, пригласив на конкурс славян, говорили сокрушенно вытянутые физиономии главных редакторов. Даже весельчак Витас, старательно исполнявший роль хозяина, улыбался Олексе Михайловичу как-то криво.
— Что он говорит? — смотрел на меня Витас, поднимая брови.
— Про Софийский собор.
Подыгрывая прибалтам, я ходил словно кол проглотивши, не разжимал губ, в большом удивлении говорил «о!» и немножко откидывался назад.
Поезд из Минска пришел в Вильню в половине девятого утра, и Витас лично встретил нашу делегацию на перроне. Я поставил ногу на подножку вагона — и увидел живописную композицию. Впереди стоял Витас с бутылкой водки. Его подручный держал поднос с двумя рюмками, солеными огурцами и хлебом. Симпатичная девушка протягивала цветы, по одной красной гвоздике мне и Валере.
Обнялись, похлопали друг друга по спинам, глотнули по рюмке, закусив огурцом, — и в «мерседес», который скромно стоял напротив главного входа в вокзал.
— Еще по одной? — поднял бутылку в машине Витас.
— Нет-нет-нет! — замахали мы руками. — Это прекрасно, Витас, в половине девятого теплые сто грамм — фантастика! Но у нас еще целый день…
Витас залихватски сунул бутылку в карман плаща. «Мы еще дадим жизни, ребята! — оглядывался он на нас с переднего сиденья. — В нашем монастыре без утренних ста грамм нельзя!»
Вообще-то я, обычный славянин, мог себе позволить забыть застегнуть рубашку на все пуговицы и затянуться галстуком. Но я не забыл. Потому что и Витас, и Имант, и тем более Тойво были одеты как на посольский прием. Без фраков, но с «бабочками».
Олекса Михайлович был без галстука, и ему на это было наплевать.
«Видно, не отказался от продолжения в машине, — подумал я, наблюдая, как Олекса Михайлович обнимается с Тойво. — Но Витас молодец. Если он по рюмке с каждым гостем — немало».
К обеду все мы собрались в редакции. Витас шумно приветствовал каждого, смеялся, размахивал руками, на ломаном русском рассказывал виленские анекдоты.
В латышскую делегацию, кроме Иманта, входили женщина и мужчина неопределенного возраста. Эстонцы вместе с журналистом-лауреатом, которому было за пятьдесят, привезли рыбака. Двадцать пять лет, два метра ростом, красные руки, обветренное лицо, пиджак и «бабочка».
— Антс, наш лучший рыбак, — представил его Тойво. — Лауреат года.
— Отлично! — хлопнул Антса по плечу высокий Витас, глядя на него снизу вверх. — Специально подбирали?
Тойво не понял. Прибалты прекрасно пользовались слабым знанием русского языка. Хотели — понимали, хотели — нет.
— За дружбу! — поднял рюмку Витас.
Я чокнулся с Антсом.
Тот улыбнулся, пригубил из рюмочки, которой не было видно в его руке, и поставил ее на стол.
«Однако… — повертел я свою пустую рюмку, передал Валере. — Не свалиться бы раньше времени…»
