— Москва много раз просилась участвовать в нашем конкурсе, но мы стоим твердо…
Имант и Тойво закивали головами: да, да, стоим очень твердо. Никогда не допустим!
— Правильно, — согласился я, — у Москвы своих конкурсов хватает.
— Белорусы все говорят по-русски? — участливо наклонился ко мне Имант.
— Наши языки похожи, — объяснил я.
— Это большая опасность, — поджал и без того узкие губы Тойво.
— Нас десять миллионов. Кто говорит по-русски, кто по-белорусски. Каждый народ идет своим путем. А как ваша демографическая ситуация?
Тойво будто получил тычок под дых. Замычал, заерзал. Литовец и латыш рядом с ним выросли на глазах, напыжились. Герои!
— В Эстонии и Латвии живет много русских, — пришел на помощь эстонцу Витас. — Лучше, если государство состоит из моноэтноса, как у нас. Один народ и одна вера.
— До войны в Литве жило много белорусов, — сказал я. — А Вильня наша историческая столица.
— В Литве живут литовцы, — отвернулся от меня Витас.
Между прочим, фамилия Витаса Баранаускас. Не знаю, как она переводится с литовского, но мне в ней чудится что-то знакомое. Интересно, с каких времен пасутся бараны на литовских холмах? Возможно, с самых санскритских.
— А по-простому на виленских улицах еще говорят, — сказал я. — И виленские анекдоты рассказывают. Не хуже, чем про москалей и сало.
Мне никто не ответил.
Олекса Михайлович всхрапнул и проснулся.
— Выходим? — полез он к двери.
— Сидите, сидите! — схватили его за руки Витас и Тойво.
РАФ повернул с шоссе на лесную, хорошо укатанную дорогу.
— Подъезжаем! — торжественно объявил Витас. — Этот небольшой завод литовское правительство передало в полное владение товарищу Юзасу. Хозяину, о котором я вам рассказывал.
Хозяин уже шел к нам, гостеприимно раскинув руки. Ждут, всюду нас на литовской земле ждут. Витас, Юзас, Аста… Нет, Аста только разносит чашечки с кофе.
Юзас по-русски говорил чуть лучше Витаса. Всю жизнь, по его словам, просидел в лесу — а говорит лучше.
— Про лесных братьев слышали? — смотрел на нас хитрыми глазами Юзас. — Пришли Советы — я в лес, вместе с отцом и братьями. Потом русских прогнали немцы — а мы все равно в лесу. Наша семья богатая, много земли имела — поля, леса, болота. Зачем нам идти к русским или немцам? Сидели в лесу, собирали мед. Тогда я и сделал свой бальзам. Медовый бальзам, больше такого нигде нет. Мед, спирт, травы — что еще надо для хорошего бальзама?
— У нас горилка с перцем! — сказал почти трезвый Олекса Михайлович. — О це штука! Первач таксамо девяносто градусов. Горит синим полымем и с ног валит, шоб я сказывся!..
— Миколюкас, налей! — крикнул в глубину помещения Юзас.
Зашаркали сапоги, показался Миколюкас. Невысокий, сутулый, в мятых штанах и рубашке, в надвинутой на глаза шапке Миколюкас показался хлевным дедком вроде домовика. Не обращая внимания на гостей, он взял большую кружку литра на два, подошел к одному из чанов, нацедил из краника густую жидкость.
— Посуду гостям, — подсказал Юзас.
Миколюкас прошаркал в темный угол, вернулся с пятью кружками поменьше, раздал каждому из нас.
— О це гарно! — расправил плечи Олекса Михайлович.
— Вы будете пробовать бальзам, а я рассказывать, — поднял свою кружку Юзас. — Кончилась война, пришли русские. Кто здесь лесные братья? Вот эти. А я уже один из семьи остался. Отец умер, братья уехали в Америку, а я сказал: «Куда мне со своей земли? Только в могилу». Русские говорят: «Сажаем тебя, Юзас, в тюрьму».
— Восемь лет наш хозяин отсидел, — вмешался Витас. — И до конца своих дней сидел бы, если бы не бальзам.
— Кто знает секрет бальзама, кроме меня? — кивнул Юзас. — Никто. Я русским говорю: «Отдадите мне мой завод, сделаю литовский бальзам».
— Зачем русским литовский бальзам? — посмотрел я в свою кружку. — Им и водки хватает.
После водки, которой нас весь день поил Витас, бальзам казался чересчур сладким, и пить его можно было лишь маленькими глотками. Я пытался различить в медовом солоде аромат трав, но сделать это не удавалось.
— Горилка с перцем лучше, — чокнулся со мной Олекса Михайлович.
Главные редакторы напряглись и отодвинулись от меня с Олексой Михайловичем на два шага. Но это уже было не важно. Бальзам в самом деле был крепок. Очень крепок.
— Беда, что у нас начальники русские, — улыбнулся детям-славянам Юзас. — Говорят по-литовски, а сами русские. Но меня они из тюрьмы выпустили и отдали завод. Делаю бальзамы для начальников и высоких гостей.
— В магазине этого бальзама нет, — объяснил Витас эстонскому и латышскому коллегам. — Даже в магазине ЦК партии.
— Почему? — Я сделал шаг к Витасу, потому что бальзам развязал не только язык, но и ноги.
— Коммунисты у меня тоже спрашивают — почему? — подлил мне из своей кружки Юзас. — А я им говорю: нет посуды. Сделайте бутылку, которая будет достойна моего бальзама, запущу промышленное производство. Но нет бутылки.
Они все засмеялись: Юзас, Витас, Имант и Тойво. Не поняли юмора я, Олекса Михайлович и Миколюкас. Я — ибо туп. Олекса Михайлович стоя спал. Миколюкас ждал приказа хозяина.
— Миколюкас, налей, — не переставая смеяться, бросил Юзас.
