— Господское дело долгое, — согласился я, — пить, есть, разговоры разговаривать. Юзас хороший хозяин?
— Все хозяева одинаковые, — пожал плечами Миколюкас. — Ваш друг в машине хорошо спит.
Фигура Миколюкаса, словно бы соткавшаяся из темноты, то приближалась, то отдалялась. Мне он сразу показался здешним домовым. Или заводским. Тем, кто варит бальзам и разливает его в кружки.
Да, в литовских лесах еще многих можно встретить — Локиса, лешего, русалку. Эх, русалочку бы приобнять…
Но женским духом на этом спиртзаводе не пахло.
— Нету, — засмеялся Миколюкас, — все там, в городе.
— Миколюкас! — показалась в распахнутом окне голова Юзаса.
Миколюкас повернулся и пошел, ускоряя шаги, к дому.
На домового он уже похож не был.
Козел с Ракитским выпивали на берегу озера. Настоящая фамилия колхозного председателя была Козёл. Его отец, дед и дедов дед были Козлами. Микола Афанасьевич в паспорте себе написал — Козел.
— Да ты, значит, не козёл, а тот, на ком дрова пилят? — засмеялся, наливая в стаканы, председатель сельсовета Ракитский. — От козлов, значит? На двух ногах они козлы, на четырех — козлы. Не устоишь на четырех ногах, Микола
— Шутишь? — посмотрел в налитый по поясок стакан председатель. — Ну-ну.
Он выпил в три глотка водку, хукнул в кулак, передернулся.
Ракитский свой стакан цедил — смотреть противно. Микола хрустел луком, наблюдал за товарищем. Тот, закатив глаза, тянул по капельке. Закинет голову — опустит, закинет — опустит. Глаза затянуты пленкой, как у зарезанного петуха.
— Ей-богу, задушишься, — сказал Микола.
Петро с усилием приоткрыл набрякший слезой глаз, замер на миг — и опять стал гонять туда-сюда по шее кадык. Наконец последний всхлип — и он отнял ото рта пустой стакан, перевернул вверх дном, показывая, что не осталось ни капли.
— Молодец, — похвалил Козел. — А то я подумал: ну все, будет как тогда.
Петро, все еще не поймав дыхание, поводил над газетой с закуской рукой: что значит — как тогда?
— А когда мы один раз выпили, ты три.
Петро, отломив от буханки кусок хлеба, пожал плечами.
— Ну как же. Ты ее туда — она, паразитка, обратно. Ты ее опять туда — она оттуда. И с каждым разом в стакан все больше выливается. Мы по полстакана глотнули, а у тебя в руках полный. Даже зависть взяла. Щур мне моргает: может, поделится? Где там! Собрался и одним духом весь стакан до дна. Как бы это научиться? Заказываешь в буфете пятьдесят грамм, выпиваешь двести.
— Охота тебе языком чесать, — отвернулся к озеру Петро. — Сам идет к бабе в дверь, назад через окно скачет. Знаем.
— Много ты знаешь.
— Знаю.
— Ну так расскажи.
— А вот знаю.
— Всех моих баб щупал?
— Всех не всех, а через чьи окна скачешь, знаю.
— Может, через твое?
— Через мое окно ты, брат, не пролезешь. Пузо застрянет.
— А если пролезу?
— Кто, ты?
— Давай на бутылку!
Петро слегка протрезвел. Не на чужую все же жену закладывается, на свою.
— Если что и будет, — вдруг засмеялся он, — не докажешь! Моя баба никогда не признается.
— А вот докажу! — поднялся на ноги Козел. — Так докажу — бутылку в зубах принесешь. Бьемся об заклад?
— Давай!
Начальники, забыв свернутую газету с объедками, двинулись к председательскому возку за кустами. Микола всегда пускал коня пастись на этом лужке.
Над головами пронзительно закричали чибисы.
— Ишь, дерутся, — задрал голову Петро, — не иначе, девку не поделили.
— Или женку, — хмыкнул Микола.
— Ты смотри у меня, — махнул кулаком Петро, — не погляжу, что бутылка… Убью к едрени матери!
— Дак ты ж говорил — не признается.
— Все равно убью.
— Тогда садись. Глянь, солнце уже за дубы сховалось.
Микола знал первое правило районного — и не только районного — начальника: не живи, где живешь. Но перед Любкой, молодой женой Ракитского, не устоял. Он приметил видную фельдшерицу еще до того, как она стала женой председателя сельсовета, лучшего друга, соратника и собутыльника.
Карие глаза молодки прожигали, что называется, до печенки. Потом уже, когда остались позади первые горячие поцелуи в темных сенях, когда прошла дрожь в руках, под которыми вздрагивает упругое тело, когда смылась слезой облегчения пелена с глаз, Микола понял — другу его досталась редкая красота. Пшеничные волосы, темные брови, сладкие с горчинкой губы, нежные и жадные. И все женское в той мере, от которой шалеют мужики, молодые и старые. Микола пошел за Любкой, как теля на веревке.
Он и раньше не пропускал одиноких бабенок. Отчего не подкатиться под теплый бочок, если вот он, под рукой? И поднимал стакан в дружеской кумпании:
— Бери слепую, глухую и калеку — Бог добавит веку!
Ракитскому этот тост нравился.
Да не было у Ракитских детей, вот что плохо. Молодая женщина без ребенка томится. А взгляд ее Микола понял сразу. Он притягивал, обещал, приказывал. Любка, Любовь Сергеевна, смотрела открыто и прямо, а в черной глубине зрачков скакали зайчики, от которых замирало сердце. Только за такой и бухнется человек головой в омут.
