Деревня есть деревня, здесь не больно разгуляешься, но Микола изловчился. Экономкой взял Пилиповну, счетовода из конторы, сваху-сводню по призванию. Хата ее рядом с правлением, в хате чисто убрано, не стыдно привести на чарку гостя из города. Председатель стал оставлять в ее погребе городские закуски, ну и приплачивал за беспокойство. В первый раз они с Петром и Любкой у нее и посидели. Там же Микола украдкой прижал молодуху к себе — и поехало.
На людях Микола старался даже не смотреть в сторону жены Петра. А та нисколько и не стеснялась. Обводила людей отстраненным взглядом. Улыбалась каким-то своим мыслям. Принимала больных в амбулатории. Ерошила рукой волосы мужа — опять напился, несешь невесть что. Тот лез к ней целоваться. Пилиповне, и той было смешно.
Еще от предшественника досталась Козелу на лесном озерце сторожка. Небольшая избушка в два окна, стол, топчан, две табуретки. Плита, на которой можно было что-нибудь сварить или поджарить. Напротив двери мостки, можно голым сигать с них в воду, никто не увидит.
Петро уезжал в райцентр, Микола через Пилиповну давал Любке знать — и в сторожку. Любка ждала за селом. Микола подхватывал ее в возок, сразу наваливался, целуя.
— Подожди, медведь… — шептала она в ухо.
В сторожке она уже была другой Любкой, не той, которую знали люди. У Миколы, который, как ему казалось, не боялся ни черта, ни дьявола, шел по коже мороз:
— Ты и с мужиком такая?
— С мужиком?.. — Зрачки у Любки были во весь глаз. — А что тебе до моего мужа?
Микола отодвигался от тела, которое вдруг становилось страшным в своей наготе. Он опрокидывал полстакана — и с еще большей жадностью припадал к этим губам, груди, животу, бедрам. Где-то в одурманенной голове мелькало: вот твоя гибель, председатель… Но оторваться от Любки не было сил. Отрава!
Назад ехали опустошенные. Микола с тоской думал, что партийным выговором здесь не обойдется. Еще Петр… Что она себе думает?
— Ничего не думаю, — соскочила с возка Любка. — Но и не трясусь, как осиновый лист. Не помирай раньше времени. Пока!
И пропала в кустах.
— Нет, надо завязывать! — хлестнул коня Микола.
И знал, что в следующий раз еще быстрее помчится к своей отраве-ягоде.
Сколько веревочке ни виться, а конец вот он.
Назавтра после пьяного спора на берегу озера Микола Афанасьевич вошел в контору, и женщины, стрекотавшие до этого, как сороки, осеклись, разбежались по углам.
— Так… — крякнул председатель. — Пилиповна, зайдите ко мне.
Та вошла, виновато пряча глаза.
— Какая тема на бабском собрании, Пилиповна?
— Ей-богу, Афанасьевич, я здесь ни при чем! — перекрестилась Пилиповна. — А что говорят — дак я же им рты не завяжу.
— О чем говорят?
— Сами знаете… А я молчу, как стена!
— Говорят, значит… — подошел к окну председатель, помолчал. — Приготовь, Пилиповна, закусь. Самое лучшее возьми — икру, балык, все, что для большого начальства. Апельсины есть?
— Немного.
— Вот, и апельсины положи. Водки две бутылки.
— Две? — удивилась женщина.
— Вина тоже добавь.
— В магазине, говорили, кагор есть.
— Купи две бутылки кагора. Не слышала, Ракитский в город подался?
— Вы лучше знаете.
— Передай Любовь Сергеевне, сразу после обеда пускай ждет.
— Дак, Афанасьевич!.. — всплеснула руками Пилиповна. — Как раз сегодня Станкевичиха разнесла по деревне!.. И про сторожку все знают.
— Пусть знают. А ты сейчас же иди и передай.
Микола почувствовал, как загорелась под невидимыми иголками кожа и вскипела кровь.
— Пропадать, так с музыкой, туды-т-твою-растуды!
Нащупал в кармане колхозную печать, с которой не расставался и в постели. Достал из ящика стола портсигар с губкой, пропитанной чернилами, потыкал в губку пальцем. Сухая. Подлил чернил, защелкнул портсигар, положил в другой карман. На жену поспорил, дружок дорогой? Будут тебе доказательства. Ну и напьется он сегодня! Как в последний раз.
Любка немного опоздала. Он ждал, нервно обстругивая ножом палку. Вдруг не придет?..
Она неслышно выскользнула из кустов, подскочила сзади, обхватила за шею:
— Едва больных разогнала! Я думала — ты уже не объявишься.
— Чем больше грешишь — тем больше хочется. Поехали!
Она вскочила в возок, сразу начала разбирать свертки.
— Ого, сколько! Вино сладкое?
— Сладкое.
— Не люблю кислятины… Заскочила домой платье переменить. Тебе нравится?
— Нравится, — буркнул Микола, не оборачиваясь.
— А какого цвета?
Он вынужден был оглянуться. Платье было пестрое — в глазах резало. Ну конечно, платье и должно издали бросаться в глаза.
— Хорошее, — похвалил он. — А соседи знают, куда ты так вырядилась?
— Что мне соседи? Пускай за своими мужиками смотрят.
— А Петро?
— Моя забота.
В сторожке они в четыре руки быстро собрали стол. Микола обвел его взглядом: есть все, что надо, и еще немного. Давай, девка!
Любка выпила почти полный стакан вина, оживленно заговорила, запустив ногти в апельсин. Не тем, девка, закусываешь, ну да это твое дело. Наливая второй стакан, Микола смешал вино с водкой. Выпив его, Любка захмелела, велела быстрее нести ее на топчан. Без обычной игры потянула его к себе, застонала…
