Отвалившись, Микола потрогал отяжелевшее тело. Любка не шевельнулась. Микола осторожно достал из штанов, валявшихся возле топчана, печать, открыл портсигар, потыкал печать в чернильную губку. Повернул к себе Любку задом, подышал на печать, чтоб не казалась холодной, и стал про себя считать: «Раз, два, три…» Поставив на каждой ляжке по пять круглых печатей, качнул головой — гладкая… На белой коже хорошо читалось: «Колхоз «Маяк коммунизма».
— Нормально, — похлопал он тяжелой ладонью по заднице. — А, девка?
Любка что-то бормотнула, потянула на себя одеяло.
— Спи-спи, — сказал Микола, наливая себе в стакан, — до приезда мужика надо проспаться.
Этой же ночью у хаты председателя грохнул выстрел. Звонко высыпалось оконное стекло. В хате заголосила женщина, зашлись в плаче дети. Грузный Микола в исподнем выскочил из соседнего окна и тяжело гопнулся о землю. Матерясь и хромая, он побежал по соткам с высокими кустами бульбы.
— Не уйдешь, гад! — закричал Ракитский, пристраивая дуло ружья между досок забора. — Собаке собачья смерть, козлиная морда!
Ахнул второй выстрел. Но было темно, да и на ногах Ракитский стоял нетвердо, — председатель растворился в ночи.
До утра Микола Афанасьевич прятался в овине. Как только начало светать, за ним прибежал десятилетний сын Мишка.
— А дядька Петро?.. — трясясь от холода, спросил батька.
— Ушел домой. Мамка его поленом стукнула.
— Совсем ушел? — недоверчиво переспросил батька. — А что говорил.
— Ругался. Сказал, какую-то печать тебе поставит.
Козел нервно засмеялся, представив себе друга. Наверно, поводил носом, пока разобрал, что за печати на жениной заднице. Как ни крути, а документ заверен по всей форме.
— Ну ладно, — взял он сына за руку. — Мамка спит?
— Плачет, — всхлипнул Мишка. — Милиция приезжала…
— Зачем милиция? — покосился на сына Микола.
— Дядька Петя совсем пьяный…
— Без милиции разберемся…
Микола шел домой, ощущая босыми ногами ночную росу. Дождь будет… Где-то за лесом погромыхивало. Воробьиные ночи надвигаются — с перунами, ливнями, ветрами.
Через полгода друзья опять сидели в темном углу «Чайной».
— На холеру нам надо было биться об заклад? — спрашивал Ракитский, с трудом втиснув в себя стакан водки. — А, Микола? На холеру?
— Ну да, — гонял вилкой по тарелке скользкий масленок Козел. — Обоих с работы сняли. А могли одного меня.
— Жалко, что я в тебя тогда не попал, — вздохнул Петро.
— В другом месте сейчас сидел бы. И женки одни бы остались.
— Все равно жалко. Ладно, давай.
Глухо звякнули стаканы.
Они смотрели друг на друга, и каждый видел на лбу товарища круглую светящуюся печать.
Секретарь-референт организационного отдела ЦК комсомола Жанна шла по коридору — и у парней, мимо которых она проходила, хрустели шейные позвонки. Сотрудники, у которых не было и никогда не будет секретарши, следили за ней из-за приоткрытых дверей. Вахтеры-отставники, и те задирали голову, стараясь поймать в пролетах верхних этажей тот самый промельк девичьей ноги, от которого сладко замирает сердце. Сам первый секретарь, столкнувшись с Жанной, останавливался и качал головой: везет некоторым!
Жанна усмехалась в ответ уголками губ.
Заведующий орготделом Борис Козловский отодвинул от себя стопку бумаг и нажал кнопку звонка. Жанна появилась в дверях, держа наготове блокнот и ручку.
— Заходи, — махнул рукой Козловский.
Жанна плотно закрыла дверь, прошла и села в кресло.
Высокая, с тонкой талией, тяжелой грудью и выразительными бедрами Жанна издалека бросалась в глаза. Даже чадра не спрятала бы ее телесное богатство, Борис в этом был уверен. Да и нет на Востоке женщин, похожих на Жанну. Такие бока можно нагулять только на домашнем сале…
— Ну что, Жанна? — спросил Козловский.
— Ничего, — повела она плечом. — В кино сегодня идем с мужем.
— Это правильно, — хохотнул Борис. — Любишь мужа-то?
— За что вас, дураков, любить? — прищурилась Жанна. — Только и можете храпеть ночью.
Козловский встал, обошел большой стол, остановился за спиной Жанны, медленно наклонился и поцеловал ее в шею.
— А мы ночью спать не будем, — шепнул он в ухо. — Рюмочку «Арарата» не хочешь?
— А конфеты какие? — выгнула спину Жанна.
— «Грильяж», твои любимые. Очередь в буфете отстоял…
Он куснул ее за мочку уха, просунул руки под мышки и приподнял упругие груди.
— Застукают, — отвела его руки Жанна.
Борис вздрогнул и оглянулся на дверь.
— Сколько осталось до конца работы? — голос у него сел.
— Пять минут.
— Пройдись по кабинетам, посмотри, кто задерживается. А я подготовлюсь.
— Я долго не могу, — Жанна встала и обтянула юбку на бедрах. — Правда, муж ждет.
— А мы долго не будем. Первый не приехал?
— Под окном только твоя машина.
— Скажи Толе, что освобожусь через полтора часа. Пускай едет по своим делам…
— Меня домой подбросишь?
— Конечно.
