— Был бы помоложе, может, и вернулся, — снова налил в стаканы Сергей.
— А сын? — спросил я.
— Иван в армии, в Ялте служит. Партенит — это уже его родина. Жениться собирается.
Что ж, нормальное для парня желание — жениться.
Наш отдых в Партените протекал спокойно. На пляже оздоровительного комплекса народу было, хоть ложкой мешай, и мы стали ездить на дикий пляж под Медведь-горой. За двадцать гривен катамаран, которым управлял местный парень Дима, доставлял нас туда и обратно. Недешевое удовольствие, но море на диком пляже того стоило. Прозрачная вода, скалы, обросшие колониями мидий, прячущиеся по расщелинам крабы и стайки ставридок, высверкивающие серебряными бочками. Нас даже не раздражал мусор, неизбежно остающийся после отечественных дикарей.
Мы уплывали на дальний дикий пляж. Ближний был оккупирован нудистами.
— Заехали сюда месяца полтора назад, — сказал Дима, когда мы проплывали мимо нудистского лагеря, — и только за продуктами в поселок выбираются.
— Голышом? — спросил я.
— Да нет, в шортах, — засмеялся Дима.
Одна из голых девушек помахала нам рукой.
— Я тоже хочу нудистом, — заныл Егор.
— Пожалуйста, — пожал я плечами.
Егор снял шортики — и остался в плавках.
— Это не считается, — сказал я.
— Я передумал, — отвернулся Егор.
До обеда мы плавали, жарили на костре мидий, фотографировались среди какмней, потом возвращались к Люське и Тоньке.
Егор все-таки приручил Люську, она терпела, когда он носил ее на руках лапами кверху. Тонька при этом ревниво взвизгивала.
— Пропали бы без этого сада, — сказала жена, отодвигая табуретку в тень лиственницы.
— А без кошки с собакой? — спросил я.
Она молча согласилась со мной. Не было бы Люськи и Тоньки, Егор доставал бы нас. Очень общественный ребенок, в одиночестве минуты не посидит.
— Хозяйка! — послышалось от калитки.
Тонька залаяла, Люська вырвалась из рук Егора и в два прыжка оказалась у ступенек, ведущих к калитке.
— Дом сдается? — спросила меня женщина средних лет, судя по всему, отдыхающая.
— Нет.
— Як не? Мне сказалы, шо тут не занято.
— Занято, — встал рядом с Люськой Егор, и они были очень занятной парой, мальчик с кошкой. — А вы русского языка не знаете?
— Чому не знаю, — повела плечом женщина. — Я всэ знаю, шо мне треба.
— Папа иногда тоже по-белорусски говорит, но только с теми, кто по-русски не понимает, — стоял на своем Егор. — В Крыму все по-русски говорят.
— Це Украина! — рассердилась гостья. — И я розмовляю на державной мове!
— Что она сказала? — повернулся ко мне Егор.
— Шел бы ты лучше в дом, — сказал я.
— Не пойду! — заартачился он.
Люська дернула тонким хвостом, проявляя, очевидно, солидарность с сыном.
— Це наша земля, и москалям тут николы не пануваты! — разошлась мадам. — А як приихалы в гости, то не дуже посмихайтеся!..
— Собака сейчас с цепи сорвется, — сказал я.
— Я спущу! — помчался к Тоньке Егор.
Гостья не менее резво исчезла с глаз, не забыв захлопнуть за собой калитку. Некоторое время ее голос хорошо слышался на улице. Но курятники для отдыхающих в это время пусты, народ трудится на пляже, так что слушать ее было некому.
— А тебя кто просил вмешиваться? — сурово посмотрел я на Егора.
— Я пошутил.
— Шутник… В следующий раз чтоб молчал, как рыба.
— Папа, а белорусы русских понимают? — взглянул на меня исподлобья Егор.
— Конечно.
— А украинцы?
— Тоже.
— И эти… как их… о которых дядя Сережа говорил?
— Бандеровцы? — почесал я затылок. — Понимают, но делают вид, что не очень. Собственно говоря, они скорее петлюровцы, чем бандеровцы. Знамя петлюровское, Мазепа на гривнях по стоимости намного дороже, чем Хмельницкий…
Я замолчал.
Егор некоторое время молча ходил следом за Люськой, о чем-то думая. Тонька, вдоволь налаявшись, лежала, высунув язык, и ждала честно заработанной еды.
— Сейчас хозяйка выйдет и даст, — сказал я ей.
— Папа, — вывернулся из-за спины Егор, — а Люська у нас украинка или русская?
Я посмотрел на Люську. Наверно, украинка. Хитрая, глазастая, в обиду себя не даст. Правда, больно худа для хохлушки, и хлеб любит больше сала. Вот Тонька истинная белоруска, скажут умереть на боевом посту — умрет. А главное — проста, довольно ей и маленького кусочка колбаски.
«Но кто тогда Швондер?! — вдруг с ужасом подумал я. — Неужели русский?!»
Похоже, так оно и было. Только слепой может подойти к бездне, слушая сладкие песни демократов, остался ему один маленький шажок, чтобы загреметь в нее. Правда, у нашего Швондера есть Сергей, который на руках переносит его через дорогу, а у русских кто? Бедный русский Швондер… Был бы он настоящий, устроился приживалой у какого-нибудь Рабиновича и в ус не дул.
— У животных национальности нет, — положил я руку на плечо Егору, — они по другим законам живут.
— Как кошки с собаками? — понял сын. — Но Люська и Тонька не ссорятся. И Швондера не трогают.
— Мы тоже не ссоримся, — вздохнул я. — Все из Киевской Руси вышли. Сейчас у нас просто временные трудности.
— И Крым будет наш? — спросил сын.
— Общий.
