Саня сходил за новым бланком и переписал текст.
— А сколько у тебя было всего? — как бы между прочим спросил он Левика.
— Тысяча рублей.
«Врет, — подумал я, — от силы семьсот».
Мы снова пошли на пляж, но настроение у нас упало. И действительно, на следующий день в Дагомысе появился папик Левика. Сына он нашел на пляже в
картежной компании. Папик в отличие от Левика совсем не говорил по-русски, но все мы прекрасно поняли, о чем толковали отец с сыном. Тщедушный папик кричал так громко, что вокруг нас образовалось метров десять пустого пространства. Левик, уныло собиравший свои вещи, вдруг швырнул на гальку сумку и тоже заорал. Мы с Саней немного послушали их — и ушли. Левика нам было уже не вернуть.
— Жалко, — вздохнул Саня, — хороший был парень.
— Но кто его заставлял платить за тех азербайджанцев в кафе? — сказал я. — И сдачу никогда не брал.
— Сдачу нельзя, — возразил Саня. — Обычай.
— Зато теперь в Ереван увезут.
— Сегодня увезут — завтра другой Левик приедет, — философски сказал Саня. — Это же Сочи.
Да, это был Сочи. «Сочи-Сочи, дедес прочи». Это неприличное выражение я слышал в Сочах на каждом шагу. Однако каким ни был этот Сочи, но Саня оттуда уехал. Из Сочи уехал, затем из Минска уехал, сейчас живет в Майами. Причем в Майами он попал из Бостона. Истинный беженец. Я его так и спросил, когда он уезжал из Минска в Бостон через Москву:
— Бежишь?
— А что здесь ловить? — пожал он плечами. — В Минске сейчас только идиоты остаются.
Ему, в принципе, было куда бежать — в Бостоне жила его старшая дочка, вышедшая замуж за гражданина США, кстати, русского по национальности. Впрочем, русскими там считаются все, кто из бывшего СССР.
А через годик-другой он позвонил уже из Майами.
— Ну и чего тебя туда понесло? — спросил я.
— А тут в шортах ходить можно, — объяснил Саня.
— На работу? — уточнил я.
— Нет, вообще.
И я все понял. Саня в душе всегда оставался сочинцем, которому постоянно не хватало этого самого Сочи. Пределом его мечтаний была возможность носить шорты не снимая. В Минске об этом не было и речи, там их нельзя было носить даже летом. Бостон тоже не фонтан — один из самых холодных городов Америки. А вот в Майами рай. Сел в машину, отвез куда надо пассажира, вернулся домой, поел, поспал, снова в машину, — и все это, заметьте, в одних и тех же шортах. Саня в Америке работал таксистом, на другое там выходцу из России рассчитывать трудно, и я понимаю его мечту о шортах. Сносил одни, надел другие — красота! А в свободное от работы время можно писать в газету статьи, все ж на родине он работал журналистом.
Не знаю, печатают ли Саню в американских газетах, но говорили мы с ним больше о машинах. Сане нужна была подержанная, но хорошая машина. В принципе, такая же нужна была и мне, так что нам было о чем погутарить.
Но вот чего я не понимал — это как Саня решал в Америке языковые проблемы. Мы с ним учились на филфаке, и я, конечно, знал его возможности: «хай», «гуд бай», «вери вел».
— Слушай, но таксист ведь должен знать язык, — сказал я.
— А я знаю, — хмыкнул в трубку Саня.
— Да ну?!
— Названия улиц на любой карте написаны.
Мы помолчали.
— А ты думаешь, мексиканцы лучше моего знают? — наконец сказал Саня.
— Мексиканцев я только по телевизору видел, — по-прежнему недоумевал я. (Вроде, индейцы.
— Тут их как собак нерезаных. Ни водить, ни говорить не умеют.
Саня был смуглый, кудрявый, с красивыми еврейскими глазами навыкате.
Наверно, на фоне мексиканцев он смотрелся хорошо. Впрочем, он и здесь смотрелся хорошо, и если бы не года, подкатывающие к пятидесяти, можно было бы сказать, что в Майами Саня жил здоровой сочинской жизнью: пляж, девочки, вино, картишки.
— В Америке, говорят, не пьют, — сказал я.
— Кто не пьет?! — заржал Саня. — Негры пивко с утра до вечера сосут.
— Так то негры.
— Правильно, придурки, — согласился Саня, — а я водочку употребляю. Но меньше, чем у вас. Жара.
Да, в жару пить плохо, это я помнил еще по Дагомысу.
— А девочки? — на всякий случай спросил я.
— Ну, девочки… — закряхтел Саня. — Хорошим девочкам хорошие бабки нужны. У нас с этим было проще.
Саня постоянно путал «у нас» и «у вас», но я к этому приноровился. Между прочим, в Дагомысе он снимал девочек без проблем. Да и в Минске снимал, и в прочих городах, куда его забрасывала журналистская жизнь. Жена, может, и подалась с ним в Америку, потому что подумала: уж здесь-то, голубчик, тебе ничего не светит. Во-первых, языка не знаешь, во-вторых, за баранкой раздолбанного «такси» сидит не сноб-журналист, а мексиканец-панамец.
Но сочинцы народ изворотливый.
— С негритянкой пробовал? — спросил я.
— Это не телефонный разговор, — понизил голос Саня, но чувствовалось, вопрос ему понравился.
— Я тоже не пробовал, — сказал я, намекая, что в принципе этот вопрос интересен любому белому человеку. — Попробуешь — позвони.
— Ладно, — ответил Саня и положил трубку.
