Я подошел к калитке. Отсюда открывалась чудная панорама: парк оздоровительного комплекса, густая зеленая шкура Медведь-горы, синее спокойное море с белым теплоходиком на его глади.
Люська потерлась о мою ногу и хрипло мяукнула. Тонька шумно вздохнула, брякнув пустой миской. А Швондера не было — он появлялся вместе с Сергеем.
Надвигался вечер. Еще чуть-чуть — и окрестности гор утонут в сизой мгле, опускающейся с неба. Над головой замерцают звезды, засияет луна, в кустах заскрипят цикады. Мы будем сидеть за столом и пить чай. Егор даст Люське кусок хлеба, и Тонька будет смертельно завидовать ей, думая, вероятно, о жестокой несправедливости жизни, в которой трудяги не имеют куска хлеба, а лентяи и проходимцы воротят нос от мясной кости.
До меня доносилось живое дыхание огромного моря, и Партенит мне представлялся утлым суденышком, пронзающим тьму веков.
В последний раз в Сочи я был ровно тридцать лет назад. Точнее — в Дагомысе, но это одно и то же.
Я проходил здесь пионерскую практику, работал воспитателем первого отряда. Мои воспитанницы, вполне оформившиеся резвые особы, были ненамного младше меня, что, конечно, осложняло дело, но и давало неоценимые преимущества. Они спокойно обсуждали со мной вопрос, можно ли выйти замуж в четырнадцать лет, впятером пытались меня утопить в море, и честное слово, я едва спасся, а запах молочной кожи одной очаровательной дуры, объяснившейся мне в любви на прощальном костре, я помню до сих пор.
— Хочешь, я останусь с тобой навсегда? — спросила она.
Я промычал что-то нечленораздельное.
— Скажу папке с мамкой, что мы здесь остаемся отдыхать. Пока ты не уедешь. — Она вздохнула.
— А потом? — спросил я.
— Потом я приеду к тебе в Минск, — удивилась она.
— Да? — тоже удивился я. — Молодая еще.
Ей было четырнадцать лет, мне семнадцать, и молодым, конечно, был я.
— Не бойся, — погладила она меня по голове и прижалась тонким тугим телом.
Я понюхал ее шею за маленьким ушком — да, пахло парным молоком с едва уловимой примесью пота. Сейчас я могу сказать: если бы кто-нибудь придумал духи, в которых сочетались запахи парного молока и юного пота, им бы не было цены.
В то лето мы с Саней оттягивались в Дагомысе на полную катушку. Саня, мой однокурсник, родился и вырос в Дагомысе, и эта сочинская печать осталась на его лбу навсегда. Ее отблеск заворожил даже меня, замшелого бульбаша, родившегося в сонном мареве пинских болот.
Отец рассказывал, что появиться на свет я попытался где-то на дороге между Логишином и Ганцевичами. Мы все — я хоть и сидел в животе, но уже был — переезжали из Логишина в райцентр, куда отца назначили главным бухгалтером райпотребсоюза. И вдруг где-то на полпути мотор «полуторки», в которой мы ехали, заглох. Я и до того вел себя не очень спокойно, лягался и брыкался будь здоров, а тут решил — пора. Мать закричала.
— Я выхватил из-под сиденья топор, — рассказывал мне отец, — подскочил к водителю: «Убью, если не заведешься!» Она сразу и завелась.
— А я? — спросил я.
— Ты назад полез. Доехали до роддома, положили в палату мать, ты и родился. А если бы за топор не схватился, так бы и погибли в болотах. В те времена там ни одно живой души на сто верст.
После его рассказов я понял, почему у меня так щемит сердце, когда я попадал осенью на пустынную дорогу среди болот. Низкие облака, чахлые сосенки и елочки, туман, шуршащий в полуоблетевших кустах, свист ветра, похожий на волчий вой. По этой дороге я готов идти до самого конца…
Но под дагомысским солнцем не выдержала и дубленая шкура бульбаша. Я в Дагомысе расслабился. До обеда мы с Саней отсыпались у него дома, потом, наскоро перекусив, шли на пляж играть в «кинга» или «секу», а там рукой подать до танцев на турбазе. К тому времени моя практика в лагере закончилась, пионерки разъехались по домам, и нашей главной задачей было удержать от опрометчивых поступков Левика, парня из Еревана, с которым мы познакомились на пляже. Но удержать его не удалось. У Левика были полные карманы денег, и он швырялся ими, как истинный армянин, отдыхающий в Сочи. Мы с тревогой следили, как пустеют левиковы карманы, стараясь подольше растянуть процесс расшвыривания, однако деньги, как всегда, кончились неожиданно. Левик не смог расплатиться за проигрыш в «секу».
— Покажи, где почта, — сказал Левик Сане.
— Зачем? — спросил Саня.
— Хочу слать телеграмма.
Мы пошли на почту. Левик сел за изрезанный перочинным ножом стол, долго смотрел на чистый бланк, потом сказал:
— По-армянски можно?
— Нельзя, — сказал Саня.
— По-русски можешь? — посмотрел Левик на меня.
— Ты же в школе учился, — удивился я.
— Я красный отличник, но могу сделать ошибка.
Саня сел на его место и написал: «Папик зпт кончились деньги тчк пришли триста рублей тчк Левик».
— Ну и почерк у тебя, — покачал я головой. — Наверно, тоже был красный отличник.
— Пятьсот, — подал голос Левик.
Мы посмотрели на него.
— Напиши не триста — пятьсот.
— Триста на два дня хватит, — сказал Саня. — Ты ведь на десять дней собирался, уже прошло семь.
— Пятьсот, — уперся Левик.
