Самими дедами Андрей особенно не интересовался. Иногда перекидывался с кем-то парой слов, но никогда не запоминал, что ему говорили. Старики тут жили в основном тихие, правда, многие были вне разума, терялись, выйдя из своей палаты, или несли околесицу. Некоторые не говорили. Многие были парализованы; с такими хватало мороки: предотвратить появление пролежней, сменить белье, вынести утку (у двух неподъемных бабуль стояли мочевые катетеры, так что фактически нужно было просто нажать кнопку, чтоб слить мочу в утку). Но это все не такие уж сложные вещи, Андрей довольно быстро это освоил, хотя делал чисто механически и все-таки предпочел бы не делать вовсе.
Из всех дедов цеплял внимание Андрея только один старик, который любил сидеть в коридоре возле окна. Обычный дед, еще довольно крепкий, не сгорбленный, с белыми вьющимися волосами и внезапно черными как смоль бровями и усами. Этим своим обликом он и запомнился Андрею. А еще – молчанием и тяжелым, прибивающим к земле взглядом. Большинство дедов можно было игнорировать – они есть и в то же время их нет. Даже если они что-то говорили, о чем-то спрашивали, это все можно было легко перекрыть музыкой в наушниках. А этот дед молчал, но перестать ощущать его присутствие не удавалось. Оно не замолкало ни на секунду, и работать, находясь в зоне его звучания, было нестерпимо, как в школе писать контрольную, когда учитель стоит над тобой и смотрит через плечо в тетрадку. Деда этого про себя Андрей назвал Виссарионыч; ни разу за все время Андрей не решился попросить его встать, чтоб он мог помыть пол под его стулом. Пусть сидит, ну его. Черт с ним, с полом.
Иногда старики умирали. Тела умерших переносили вначале в специальную комнатку на первом этаже, а потом увозили в морг. Любаня эту комнатку очень любила, сама там прибиралась, а сразу после Нового года торжественно сменила на двери мертвяцкой, как ее называли, календарь. Как будто это то самое место, где важно знать, на какой день недели выпадает твой день рождения в новом году.
– Деды помирать не шибко хотят, – говорила Любаня, – хорошо им тут. Уход есть, еда есть. Дома-то не все это видали. Вот и живут. Тянут, тянут. А некоторые и дурачка валяют… хва-хва-хва… помрут – и обратно… заходишь в палату, а там сидит такая… а она у тебя в мертвяцкой уже… а тут сидит… хва-хва-хва… ну ты ей скажешь: «Не дури, ты ж мертвая», и свои дела делаешь, смотришь потом – и нет ее, услышала, значит, упокоилась… Такие они, деды…
Андрей только пожимал плечами в ответ на эти разговоры. Сам он не верил в призраков, а точнее – если они и были, то волновали его ничуть не больше, чем живые. За все время работы здесь он задал Любане вопрос, не касающийся своих прямых обязанностей, только однажды:
– А почему я так редко вижу тут их родственников? Они не в мои смены приходят?
Любаня засмеялась:
– Приходят! Скажешь же! Кому оно надо, хва-хва-хва!
– И даже к этому… бровастому деду не приходит никто?
Любаня покачала головой.
– Сдали и забыли. У деда квартирка была в городе, в хорошем доме. Там уже внуки живут. А дед тут. Он же не говорит совсем. Не читает. Из разума выжил. Зачем к нему ехать?
Андрей не согласился с ней: тяжелый взгляд деда был очень даже осмысленным, и если тот ничего не говорил, так наверняка потому, что не хотел. Но после этого вопроса ему стало казаться, что дед смотрит на него еще тяжелее, как будто прознал о его интересе и рассердился. Теперь Андрей старался совсем не смотреть в его сторону, да и вовсе не мыть в том углу, если дед занимал место у окна. А потом старик перестал там сидеть, и Любаня сказала, что он помер, так же молча, как жил до этого, не оставив в доме призрения ни одного своего слова, хотя прожил здесь почти три года.
Андрей привык к этому месту, но все-таки с нетерпением ждал окончания службы. Он почти не тратил заработанных денег, хотел купить себе подарок: поехать в Питер, погулять от души, а дальше – восстановиться в универе, взяться за ум, получить корочку… жить как все.
Когда Андрей написал заявление об уходе, Любаня сказала ему:
– И как я без тебя? Хва-хва-хва! Иди, черт с тобой! Не пей только много на радостях.
– Не буду, – пообещал он и ушел навсегда, вздохнув легко и спокойно.
Но когда в поезде до Питера он спал, укутавшись в одеяло, на нижней полке, ему приснилось, что он снова на работе, моет полы на третьем этаже, моет, моет и моет, а этаж все не заканчивается, и тут он поднимает глаза и видит перед собой старика, белоголового, с черными бровями и усами.
– Ты же умер, Виссарионыч, – говорит ему Андрей, потому что не выдерживает его взгляда, давящего с утроенной силой.
– Нет, это ты – умер, – произносит старик с той интонацией, с какой дети отвечают на любое обзывательство: «ты дурак» – «нет, это ты дурак», и хохочет, широко открыв рот, в котором один зуб золотой, а все остальные бурые от старости и курения.
