Флеровская тушь. Палетка с тенями. Карандаш для бровей – идеальный, сколько она его искала! Милый коротенький огрызочек, который Олеся осторожно спрятала в карман, хотя и противно было думать, что по нему топтались Лолкины сапожищи. Помада и блеск для губ. Тональный крем «Балет». Олеська сама все убрала. Отмыла эту «СУКУ» от пола. Они думали, наверное, что ей было обидно. Но обидно не было – было зло. Олеся знала, что права. Она хотела Сергея и получила его – а эти две бесновались от бессилия. Особенно Лола – вечно жрущая идиотка, воображавшая себя ведьмой и повернутая на книгах Натальи Степановой. Когда ее каким-то чудом (наколдовала, что ли?) признали первой ученицей, Олеська кипела от ярости. Как она радовалась, когда кто-то пририсовал Лолкиной фотографии член у рта (как говорится, мелочь, а приятно). Уже после школы появился еще один повод для торжества: Лолка пустилась во все тяжкие и вскоре залетела. Так и не вышла замуж, родила ребенка; что было дальше, Олеся не знала, потом у нее самой начались проблемы и следить за жизнью ненавистной одноклассницы стало некогда. Но когда все живут так близко, исчезнуть навсегда невозможно.
В самоизоляцию единственной радостью стали поездки к мастеру маникюра и парикмахеру. Олеся не хотела запускать себя; дашь волю неряшливости – все, до свидания, порядок, через пару дней ты чучело с обгрызенными ногтями и сальной головой. Людям ведь только дай возможность расслабиться, и они тут же начинают вести совещания в зуме, сидя перед экраном в одних трусах и нарядной блузке. Никакой эстетики, сплошное торжество Лолки Шараповой.
Олеся выходила из дому поздно вечером, а то и ночью, когда не работали проклятые громкоговорители – не орали, что надо сидеть дома. Пустые улицы и детские площадки, затянутые желто-черной лентой. Одинокие собачники да алкаши, пробирающиеся в ларьки, где в обход закона можно купить алкоголь после 23:00. Олеська гуляла подолгу, прячась в ночных тенях, как злой дух. Во тьме белели притоптанные к асфальту или повисшие на ветках деревьев медицинские маски.
Недавно посреди ночи она зашла в круглосуточный супермаркет (слава богу, к тому моменту истерика со скупкой гречки и туалетной бумаги схлынула; на полках снова было все), и в очереди к кассе увидела перед собой сгорбленную фигуру в куртке, какой-то мятой, бесформенной, страшной. Словно почувствовав ее взгляд, фигура обернулась, глаза над маской – воспаленные, с опухшими веками и отсутствием всякого проблеска узнавания.
– Лола, привет! Ты как?
Голос из-под маски ответил, как из другой вселенной:
– Мама умерла от ковида.
– Мои соболезнования.
Она кивнула, взяла корзинку, забыв перегрузить покупки в пакет, и вышла из магазина.
Когда Ян, бывший то ли возлюбленный, то ли просто сожитель, напившись или одурев от изоляции (или и то и другое), написал ей в личку ВК: «Олесенок, встретимся?», – она ответила: «Нет» и заблокировала его, не ощутив ни злости, ни радости (а ведь когда-то так тешила себя надеждой, что он одумается, осознает, кого потерял, и тогда она отведет душу, упьется местью). А сейчас ей было все равно.
Нет вечной вражды.
Нет вечной любви.
И ковид не вечен.
Лу поняла, что надо уезжать, а Никита согласился – он вообще всегда был за все хорошее против всего плохого и во всем поддерживал жену.
Она ехала в питерском троллейбусе (так и не полюбила этот город, но научилась терпеть), с одной учебы на другую – взялась за дело со старательностью вечной отличницы – ехала, а на площади был митинг. Очередной митинг. Лу знала, что люди, которые там стоят, – правы. Ну или не правы, но все равно достойны того, чтобы их выслушали, как достойна этого сама Лу и любой критик этого романа. Троллейбус притормозил, Лу посмотрела в окно и увидела росгвардейца в балаклаве и шлеме. Первое и единственное, что она подумала: страшно. Она не стояла на площади с транспарантом, а ехала с учебы на учебу, но ей стало страшно, потому что только что она пожалела митингующих и подумала, что они, скорее всего, правы. И еще Лу подумала, что впервые за много лет, когда она посмотрела на человека, ей не стало интересно, как его мама звала в детстве, любил ли он мультик про Кота Леопольда или считал его бесячим, подписывал ли он валентинки, которые так и не решился отправить, регистрировал ли первый в жизни почтовый ящик, используя в качестве логина свое имя и дату рождения, стеснялся ли своего фото в паспорте, кричали ли ему «лысая башка, дай пирожка», когда он побрился наголо, говорил ли он «да мне пох», когда ему было совсем не пох… Она ни о чем таком не подумала, а только о том, что ей страшно. Такое с ней было в первый раз. И она поняла: надо уезжать.
Когда Лу сбивчиво говорила об этом Никите, разуваясь в коридоре, он ее понял. Повесил на вешалку ее крутку и сказал:
– Мы уедем.
