Борисовна была настоящая фурия с горящими глазами. Высокая, худая, вечно в черном (узкие рукава делали движения тонких рук особенно выразительными), накрашена, пожалуй, чуть более ярко, чем допустимо для учительницы. Волосы расчесаны на прямой пробор, из-за этого лицо кажется пугающе симметричным. Ее боялись и ненавидели: всю душу из тебя вытрясет, но стихотворение выучить заставит. За невыразительное чтение оценка снижалась на балл. Лу, которая часто лепетала все на одной ноте, очень от этого страдала. Тему Борисовна излагала четко, урок вела быстро и жестко:
– К доске. Правило. Пример. Пиши разбор. Садись: два.
Или:
– Основная мысль текста. Не твое мнение, а основная мысль текста. Садись: два.
Могла половине класса поставить двойки, могла – всему классу. Единственное, что иногда смягчало пытки – это ее страсть к монологам на злободневные темы. Борисовна любила обличать. Молодая учительница английского Асмик Ованесовна, проработавшая у них всего полгода, уволилась и уехала – вышла замуж за иностранца.
– А за кого? Знаете? – билась в гневе Борисовна, взмахивая тонкой рукой, как фокусник, достающий что-то из невидимой шляпы. – Не знаете, так я скажу! – Она выдержала паузу и бросила замершему в немом вопросе классу: – За немца.
С таким видом, наверное, швыряют к ногам правителя отрубленную голову заговорщика.
9 «А» изображал удивление, как мог: все знали, что Борисовне надо подыгрывать и выдавать те эмоции, которых она ждет.
– Вот вы, вы, девочки, – продолжила она, накинувшись на передние парты, – вы бы вышли замуж за немца?
– А если любовь? – дерзнул кто-то. Полина, наверное. Эта и черта полюбила бы. На вечер, но полюбила бы.
– Любовь?! – Борисовна возопила так, будто читала «На смерть поэта» – то место, где «А вы, надменные потомки». – Какая любовь! Какая любовь, если, может, его отец тут людей сжигал! Заживо!!! Какая тут любовь?! Да моя мама от немцев даже эти их… деньги, которые малолетним узникам платят, не брала…
Спорить с Борисовной никто не решался: на нее даже писатели с портретов, висевших на стенах, смотрели с некоторой опаской, словно думая: «Хоть бы не узнала о том… о том… и о том, да не выставила из рядов классиков: эта может». И великие, и малые просто молча дожидались звонка – и он, к счастью, раздался. В отличие от взрослой жизни, в школе спасение всегда приходит по часам. Если техничка на посту не заснет.
– Я понимаю, что у нее мама от фашистов пострадала, но… все равно… – тихо заговорила Лу.
– Что все равно? – не поняла Олеся. – Не может быть все равно. Борисовна права. Конечно, не надо так орать, но по сути она права. Есть вещи, которые забывать нельзя. Прощать нельзя. Даже целому народу.
– …не должно быть вечной вражды, – окончила Лу фразу. – Мне так кажется.
Олеська пожала плечами: чего еще ожидать от Лу, которая и ненавидеть-то не умеет, только плачет. У самой Олеси были некоторые соображения на этот счет:
– Настоящая вражда – вечная. Так же, как настоящая любовь. Я думаю, что если ты решила кого-то ненавидеть, то надо ненавидеть его до самого конца.
Лу замолчала на несколько секунд, а потом спросила:
– Ты голодная? У меня яблоко есть…
– Нет, – отрезала Олеська, хотя у нее сосало в желудке. – Я хорошо поела. Не надо думать, что я злая, потому что голодная, ладно?
Лу потупилась.
– Борисовне знаешь сколько лет? – продолжила Олеська. – Сорок! Представляешь? А я бы и не сказала! Она так выглядит…
– Говорят, у нее муж умер. А до этого еще один, – прошептала Лу тоном, которым рассказывают страшилки у костра. – Она черная вдова. Не в том смысле, что она их убила, а в том, что… как будто душу высосала.
Олеська не стала говорить Лу, что если б она могла, то убила бы сколько угодно мужей – лишь бы в сорок лет выглядеть так, как Борисовна. Хотя если кого-то и надо было убить, так это Лолку Шарапову.
Олеська ее ненавидела. Никогда не показывала этого – показывать ненависть нельзя, она должна быть спрятана, заперта на ключ, как заперта от молодой жены Синей Бороды комната с трупами предыдущих, но ненавидела так же горячо и истово, как Борисовна ненавидела немцев.
Когда они отдыхали в санатории, Лолка украла Олесину косметичку, написала ее помадой на полу «СУКА», а потом всю косметику вывалила на пол и истоптала в крошево. Олеся знала, что это сделала именно она. Не Полина, у которой Олеся увела Сергея Герасимова (можно подумать, Полина им сильно дорожила, ничего подобного: нашла замену через пару месяцев), а именно жирная Лола, которая служила ей, как собака. Нет, может, Полина тоже потопталась в Олесиной косметике, даже погоготала вместе с Лолой, но инициаторшей этой «мести» точно была Лолка.
На эту косметику Олеся собирала деньги по крупицам, подворовывая у матери и рискуя быть побитой.
