– Ой, конспираторша! Ты написала без единой ошибки: «здесь» через «з», «сволочь» с мягким знаком. В Балбесовке! Там «жывет» через «ы» ничтоже сумняшеся написали бы… Ой, не могу!
Лола подошла к маме и обняла ее.
– Ма-а-а… я такая тупа-а-ая…
– Не тупая, наивная…
– А почему ты не заявила на него, мам? Ведь преступников надо сажать!
Мама посмотрела в ее глаза и тихо-тихо сказала:
– Я заявила на него папе. Только никому-никому не… Он с ним поговорил. Только никому-никому не…
Лола закивала.
– Мы всегда должны бороться. Теми силами, что у нас есть, – говорила мама, – бороться за свои честь и достоинство. За свободу. Как можем.
Если бы мама не умерла в числе первых, она бы боролась с масками и вакцинацией. Или – за маски и вакцинацию. За что-то обязательно боролась бы. Писала бы огромные посты в соцсетях, выходила бы на митинги. Она бы боролась, и поэтому ковид убил ее в числе первых. Не потому, что она была ослаблена после химиотерапии, нет. Потому что ее надо было устранить, как опасного врага.
По документам, маму должны были подхоронить к прабабушке, но папа, Лола, Андрей и Бу выехали за город, чтобы там, где никто не видит, дать ей свободу. Урну можно подхоронить и пустую, никто не проверит.
Все было таким синим, что казалось нереальным, и сами они, люди на земле, будто вмерзли в лед. Нет ничего – иных миров, загробной жизни, ангелов и чертей – есть люди, лед и пепел, уносимый ветром в февральскую ночь.
Окончательно разобрать хлам в квартире Олеся смогла только в самоизоляцию. Добралась даже до антресолей над кухонной дверью, благо на балконе нашлась стремянка. На эти антресоли никто не заглядывал лет тридцать; в любой квартире, где живут достаточно долго, есть такие антресоли – как и в любой памяти (аксиома неприятного прошлого).
Там обнаружился разного рода хлам: старый чугунный казанок, несколько щеток для обуви и окаменевший крем в баночке-шайбе, кипа целлофановых пакетов, клубок переплетенных детских колготок, напоминающий ком паразитов, и большая картонная коробка, а в ней – сапоги.
В семидесятых Корова ездила по турпутевке в Чехословакию, в Прагу. Тогда она еще не была Коровой, не была даже Олесиной матерью, а была молодой девушкой, которой хотелось посмотреть мир и показать ему – себя. То, что она показывала, сохранилось на фото. Не особенно красивая, невысокая, уже тогда склонная к полноте (слава богу, Олеська этого не унаследовала). На всех фото – в коротких платьях. Старалась, модничала, демонстрировала ножки (не без успеха, в итоге все-таки замуж вышла, пусть и ненадолго). И вот поехала в Прагу. Единственный раз в жизни побывала за границей.
– Когда я в тот магазин зашла – дар речи потеряла. Три этажа, и все о-о-обувь. Это сейчас такое бывает, а тогда… Я обомлела: разве бывает столько обуви? Столько разных фасонов, расцветок, моделей? Разве столько – нужно? Кинулась мерять – все подряд… И тут вижу: последний писк моды! Сапоги на шпильке! Натуральная кожа! Не удержалась, взяла. Я и ходить на таких каблуках не умела… да и не по нашим дорогам. Надевала пару раз… Как мне завидовали, ах! А другой магазин, этот, с бельем? Туда мы буквально на пару минут заскочили, упросили водителя. Умора – примерять некогда, так наши бабы лифчики поверх пальто натягивали… Сколько смогли – столько и взяли. Не подойдет, так можно пристроить – другим девкам из общаги перепродать, даже с наваром…
Олеська представляла теток с линялыми лицами, которые натягивают ослепительно-белое белье (может, и с кружевами) поверх серых, грязно-зеленых или коричневых советских пальто, и ей становилось мерзко и стыдно. Сколько ей было, когда мать это рассказывала, – лет тринадцать? В таком возрасте гордость особенно болит, если она есть. Даже голод терпимее, а гордость болит и болит, сосет под ложечкой… или это все-таки голод?
Нахапать, чтобы продать. Нахапать на будущее. Чтобы запихать в шкаф – и оно там лежало, как эти сапоги. Но нахапать. Или в том, чтоб хапнуть побольше, урвать из-под чужого носа есть какой-то особый драйв? Как сейчас гребут гречку и туалетную бумагу; казалось бы, должны избаловаться за годы полных полок, но нет – как повеяло тревогой, снова стали теми же тетками из семидесятых. Прошлое умеет ждать своего часа, чтобы показать, что никакое оно, в общем-то, не прошлое. Оно все еще здесь, как монстр из фильма ужасов, которого всегда побеждают – и который непременно воскресает в следующей части. Выползает из антресоли над кухонной дверью.
Полка выстелена газетами и тетрадными страницами.
Тетрадь для работ по русскому языку ученицы 9 «А» класса Скворцовой Олеси. Почерк красивый – но слишком много ошибок.
