Куда это все едет? Впрочем, весна, 9 Мая на носу. Парад. В душе взметнулась тревога – и страх, тот глупый необъяснимый страх, который иногда накатывает ни с того ни с сего – когда, бывает, смотришь с моста в воду, и шарахает в голове «а вдруг мне суждено утонуть?» – и видишь перед собой распахнутую могилу, хотя просто смотришь на уточек, плавающих в пруду глубиной по пояс взрослому человеку.
На платформе, кроме Андрея и того мужика, никого не было. Танки ехали мимо бог весть куда. Андрей знал, что мир неспокоен, но его это волновало мало. Ему казалось, что с миром у них нейтралитет: они друг друга взаимно не замечают.
Теперь они с Аней, дочерью Лолы, ехали на дачу.
Электричка битком, все толкаются – как заведено, молча. В Заводске вообще редко кричат, в основном огрызаются сквозь зубы или стараются побольнее наступить на ногу. Быть может, привычка не кричать выработалась из-за того, что никто не помнит случая, чтоб его услышали, а может, в каждом лежит такая усталость, что тратить силы на крик кажется неэкономным. Пробившись сквозь толпу, Андрей с Аней даже смогли сесть. Андрей вез падчерицу (ужасное слово) подальше от города на выходные. По официальной версии, Аня ехала на дачу, чтобы провести длинные выходные, любуясь на пробуждающуюся природу и слушая подкасты на английском. По неофициальной версии, Андрей вез Аню подальше от города, чтобы она не натворила бед: не вышла на митинг, удрав от матери, которая вполне резонно опасалась за ней не уследить.
– Ты видел, видел? – шептала Лола, тараща темные глаза, которые и так были у нее навыкате. – Я тебе показывала… видел?
Она так это говорила, будто в тело ее четырнадцатилетней дочери вселился демон, как в фильме «Изгоняющий дьявола», и теперь Анька гоняла по потолку, вывернув голову назад.
Анька написала «Нет войне!» на доске объявлений в подъезде.
– Ты видела хоть раз, чтоб кто-то читал то, что там написано? И потом – не на стене же она это написала. Доска объявлений для объявлений. Там рядом висит «Продам гараж» или что-то вроде того. Это даже не вандализм! Вот мы когда-то…
– Это только наше поколение писало «хуй» на всех заборах. Сейчас дети другие. Мы росли, как трава, а я ее воспитывала.
– Думаешь, ты ее плохо воспитала?
Лола посмотрела на него злобно (когда она так смотрела, он вспоминал, как она дралась в школе – могла схватить учебник и колотить им обидчика по голове, пока страницы в разные стороны не полетят) и сказала:
– У нее там друзья. То есть не только там, а везде… по всему миру, она же у нас современная… И я понимаю, что ей хочется бороться, да и друзья подзуживают на митинги выходить, думают, это весело… Но у нее зрение минус пять. У нее лишнего веса, – тут она понизила голос: всегда стеснялась критиковать дочь и делала это как будто через силу, – килограмм десять. От физкультуры освобождена с первого класса, она ведь даже не убежит от этих… Я очень тебя прошу: отвези ее на дачу вечером в пятницу, а я приеду утром в субботу. Так будет надежнее.
И вот они с Анькой едут за город, где у них есть небольшой домик, когда-то купленный Лолиным отцом. Анька с кем-то переписывается в чате. Иногда опасливо косится на Андрея. Кусает губы. Она симпатичная девочка-подросток (может, чуть пухловатая), с острым носиком и большими темными глазами. Андрей старается ее не рассматривать: ему страшно подумать что-то не то, все-таки он взрослый мужик, а она ему даже не дочь. Неловко. Он начинает смотреть в окно. Пейзаж – пиздец. Снег сошел, и вид – как будто с трупа стянули простыню, которой тот был накрыт. Кривые заборы, облезлое граффити, мусор и грязь.
Аня смотрит в окно вслед за Андреем и вдруг говорит:
– Один раз к моей подружке приезжал парень… откуда-то из Минска. Мы гуляли, гуляли… Ну, я, он, еще девочки… Там, возле Балбесовки, знаешь… И вдруг он стал что-то фоткать на телефон. Какую-то помойку. Не нормальную помойку, а такую, когда все просто накидали… всего. И мы его спросили зачем. А он показал нам знак. Там стоял знак с надписью «Выброс мусора запрещен». А мы его не замечали, как будто нет его, знака, кидали мусор, как все. Этот парень, белорус, хотел над нами посмеяться. Выложить в сеть и написать что-то обидное про русских, которые то ли читать не умеют, то ли что… Я обиделась и ушла.
– Ну и правильно, Ань.
Она замотала головой.
– Правильно было не так. Не так. Я сказала, что он мудак. Раз не любит русских людей, на фига тогда сюда приперся? Нет, я даже не «мудак» сказала.
– Сказала и сказала. Хорош гусь.
– Мы плохие. Мы правда плохие, – сказала она очень тихо, так что Андрей еле-еле услышал.
– Ты это… из-за войны?
– Из-за всего.
