Однажды мама варила варенье на даче. Поставила кастрюлю с алычой на плитку и пошла делать дела: пусть варится, не во всем в мире необходимо наше участие, что-то осуществится и без нас. Надо прибраться на участке, то-сё… А потом настала пора ехать домой. Мама пошла на станцию, села в автобус и, проехав полпути, вдруг вспомнила: варенье! Она же не выключила варенье! И в тот же миг подумала, что их домик, наверное, уже горит. А может, не только он, там ведь до соседей рукой подать… Мама сошла на следующей станции и кинулась ловить попутку, чтоб довезла ее обратно, но машины пролетали одна за другой, и никто не останавливался. От страха мама молилась всем богам, чтоб только успеть, успеть, чтоб кто-то затормозил, помог… мимо ехал какой-то мелкий пацан на велике… не на взрослом велике, а на таком вроде «Орленка», маленьком… Остановился, заметил… а мама ему:
– Мальчик, спаси, дай велик, клянусь, верну! Скажи, откуда ты, куда его привезти?
Пацан дал ей велик, она кое-как взгромоздилась на него – мама уже тогда была мощная женщина – взгромоздилась и поехала, изо всех сил крутя педали, понеслась как сумасшедшая, огромная тетка на маленьком велике (маленьком, да крепеньком коньке-горбунке), понеслась, сдувая со лба липнущие пряди волос, пронзая пространство волевым взором, понеслась спасать свой дачный домик и свое варенье… русская супергероиня!.. гнала без роздыху полчаса, чтоб успеть, чтоб увидеть, что варенье, оставленное на самом слабеньком огоньке, превратилось в вязкую темную жижу, но не сгорело, нет. А потом, на ночь глядя, мама пошла пешком в соседний поселок, катя велик рядом с собой, потому что ехать была не в состоянии. Поблагодарила того пацана, даже дала ему денег, кажется, или каких-то сладостей, или еще чего. Дома она рассказывала всем, как летела по проселочной дороге на детском велике, закусив губу, сжавшись, как пружина… и Славка с Владом смеялись, представляя маму: вот она мчится вперед, такая смешная и воинственная, как…
И вот сейчас, когда болезнь взвинтила его температуру почти до сорока, Влад думал о маме, о том, что все-таки она едет к нему, к Владику, к своему сыну, который заболел, летит на маленьком велике, вперед, вперед, вперед… большая тетка в цветастом платье и белой косынке, единственный человек, которому он нужен, летит и летит…
Интересно, выплывет из стены рыба, как тогда? Огромная рыба и огненное колесо. Хлопнет дверь, и мама тихо-тихо скажет:
– Витя?
А сгорбленный мужик, сидящий у огня, у буржуйки, даже не повернется, хотя и так известно, что лица у него нет – только кожа, натянутая, как на колене.
Лола никогда не жила одна: сначала с родителями и ба, потом просто с родителями, потом – с ними и Бу, а после смерти мамы к ним перебрался Андрей. Это вышло как-то само собой – приезжал, оставался на два-три дня, а потом и вовсе никуда не уехал. В трехкомнатной квартире всем хватало места, его даже было многовато: иногда вечера они просиживали в большой комнате всей семьей, согревая друг друга, как птенцы в гнезде, пока мама летает в поисках червячка (мама улетела навсегда, навсегда…).
Но в начале февраля, как раз в годовщину маминой смерти, с папой случился удар – тошнота, рвота, потеря сознания. Лола подумала: отравился, что-то не то съел, он стал после смерти мамы такой апатичный, невнимательный ко всему, но Андрей как медик понял: микроинсульт. Вызвали скорую. Пока отец лежал в больнице, Лола ездила к нему каждый день, после работы. Сидела рядом, читала вслух. Он плохо говорил, но Лола верила, что это временно. Врачи утверждали, что угрозы для жизни нет, скоро его выпишут, чтоб восстанавливался дома.
«Все связано, – думала Лола. – Все. Папа держал на себе мир, всегда. Как там эти называются, которые подпирают землю? Не помню слово. Но это папа. Дя, как говорила Бу, когда была маленькая. Держал мир ради мамы, а когда ее не стало – опустил руки…»
Люди выходили на площадь митинговать. Лола знала, что их пакуют и вяжут, она видела, проходила мимо стоящих линией росгвардейцев. Сквозь прорези балаклав на нее смотрели детские глаза. Это ведь мальчики, которые могли бы назначить свидание Бу (у Бу уже было целых два свидания: с Сашей и Ромкой; молодая, да ранняя девица растет, вся в нее), а могли бы скрутить ее девочку, грубо вывернуть руки и утащить в автозак. Неужели могли бы? Лола знала, что могли, но не верила. Шла и смотрела на них, не отводя глаз. Какая-то женщина рядом буркнула:
– А вырядилась!..
Лола не поняла, что не так, потом сообразила: у нее в одежде цвета слишком дерзко сочетаются. Шарфик и пальто.
Если бы была жива мама… Она бы сейчас стояла с плакатом, а точнее, уже сидела бы в автозаке… Лола вздохнула. Может быть, в этот день она была единственным человеком, который смотрел в лица этих мальчишек с грустью? Единственным, кто их не боялся, а жалел? Мама их так сильно ненавидела – всех, как часть государственной системы, – что они невольно напоминали Лоле о ней, о маме. Как она кричала – даже после того, как ей починили сломанный зуб, она продолжала плеваться при крике:
