– Сиди тут, я приду позже, как очередь подойдет, – сказала мать. Потеснившихся людей она не поблагодарила: когда добиваешься своего, можно уже не унижаться. – Никуда не уходи, понял?
Влад кивнул и замер. По опыту он знал, что, как только мать уйдет, у бабок начнется долгое и беззастенчивое (как будто он не слышит!) обсуждение, какая она хамка. Его корежило: мать выбила для него место, а он трусливо молчал, когда ее за это обругивали со всей бабской завзятостью.
– Ишь какая! Торгашка, поди, – сказала бабка с тигром.
– Мужик ушел, – дополнила картину бабка с табуретом.
– Да стерва просто, – поставила точку третья, доселе молчавшая бабка, сидевшая рядом с Владом.
После этого подведения итогов, как после ответа в задаче, обсуждать стало нечего и все переключились на другое: у кого что болит и кто с чем пришел. Бабки сладострастно перебирали свои ноющие суставы, выпирающие на руках и ногах шишки и даже какие-то выпадающие внутренности, а еще почему-то мышей.
– Слыхали: одна баба деньги в банки складывала. Не в те, которые «Хопер-инвест», а в стеклянные… так оно надежнее… только закрывала обычными крышками, капроновыми… а мышки-то крышки прогрызли и деньги себе на кубло утащили… все доляры канули, – хохотнула тигросвитерная.
– Я вчера с утра встаю, умываюсь, а вода какая-то тухлая. Я в умывальник глядь – а там мыша плавает… захлебнулася. Пришла вот, чтоб смертный дух с себя снять… а то ведь помру… – Бабка на табуретке заерзала, как будто из сиденья ее кольнул гвоздь.
– Помрешь, как пить дать, – ехидно заметила всем бабкам бабка. – А если одна живешь, так мыши тебе и сжируть… Хе-хе…
Не успел Влад позлорадствовать, как сквозь толпу к лавке протиснулась еще одна женщина возраста его матери и таких же габаритов.
– Сюда иди, – приказала она, и вслед за ней показалась высокая и очень худая девушка. Женщина окинула взором сидящих, поняла, что ей ничего не светит, и скомандовала: – У забора стань. Чтоб не потерялась.
– Ой, Татьяна Ивановна, а вы-то с чем? – узнала ее бабка в свитере.
– С дочерью, – угрюмо сказала женщина.
– А что не так? Хорошая вроде девочка.
– Шестнадцать лет, а все девочка, – непонятно для Влада пояснила тетка. – В рост идет, и все. Гляньте, она ж как доска.
– Ну, вроде что-то есть, – пискнула бабка с табуретки.
– Что есть, так то вата напихана, – махнула рукой мать девушки.
– Да и ваты что-то не богато, – припечатала главбабка.
Влад усиленно скосил глаза. Девушка стояла у забора, опустив голову. Она и верно была совсем плоская, то есть чуть-чуть что-то намечалось там, где должна быть грудь, да и то, оказывается, «вата напихана». Девушка старалась не смотреть в сторону бабок, не видеть и не слышать их, даже на голову натянула капюшон ветровки. И еще она сильно сутулилась. Такая взрослая, такая жалкая. Влад смотрел на ее профиль – на выемку, где лоб переходит в нос, на глубоко вырезанный подбородок и едва заметные губы. Ему даже показалось, что он чувствует, как она дышит, как стучит ее сердце, но потом он понял, что это его собственное сердце. Стучит, разгоняя по организму чувство вины и бессильную ярость.
С ней – и с ним – было что-то не так, и их таскали по всем этим бабкам и докторам. Унизительно обсуждали их дефекты с посторонними. Выбивали ради них местечко в толпе или на лавке. Доламывали в них то, что еще не было сломано. Влад стиснул зубы и закрыл глаза.
В темном подполье его души уже свили гнездо мыши. Те, которые сгрызают сбережения, отравляют воду, гадят в углах. Те, которые рождают противно пищащих маленьких мышат.
Те, которые однажды сгрызут его самого.
Потом, когда он стал старше, его часто упрекали в том, что он мелочно-обидчив и вообще человеконенавистник: «Ты не врагов своих ненавидишь, а людей вообще», – говорили правильные, психологически отутюженные люди. Да только они не сидели по три-четыре часа на жесткой лавке в обществе бабок и чувства собственной ущербности.
Андрей стоял у зеркала и смотрел в свое отражение.
– Чего стоишь, прыщи изучаешь? – спросил отец.
Андрей стоял у зеркала и смотрел в свое отражение.
– Вроде нормально побрился, – отец так типа пытался похвалить.
Андрей стоял у зеркала и смотрел в свое отражение.
Ему казалось, что оно исказилось, открыло рот и орало так, что на лбу выступили жилы.
– Андрей, пошли! – сказала мама в коридоре. – Лена?
– Я уро-о-о-оки учу! – крикливо протянула Ленка. Андрей знал, что никаких уроков она не учит – она обернула в обложку от учебника роман Стивена Кинга. Но сдать сестру Андрей не мог. А сам сдался.
Они с мамой шли поклоняться чудотворной иконе. Ее, со слов мамы, привезли откуда-то издалека. Прямо совсем-совсем издалека, из Питера, что ли. Чего б хорошего притаранили оттуда, кусок белой ночи, например.
Андрей шел с мамой в церковь, чтоб поцеловать изображение какого-то деда. Андрею хотелось целовать девушек – точнее, одну девушку, но – имеем то, что имеем.
