А писатель – тот, кого читают. Поэтому Влад начал писать про политику и удары с разворота.
На свой день рождения, который отмечали у него на даче, Сашка пригласил весь класс. Пришли, правда, не все: в памяти у Лолы, когда она погружается в тот день, сквозь толщу воды-времени видятся только некоторые лица: Олег, Влад, Надька, Олеська… (Лу понятно почему не пришла – готовилась к вступительным экзаменам. А почему не было Андрея?..) Первый Лолин выход в свет после того, как… в общем, после Полины. Выход новой Лолы. Из зеркала на нее смотрело чужое лицо: раньше это была пухлощекая девочка с обиженно поджатыми губами и большими испуганными глазами – страх, глядящий из них, казался смешным из-за того, что глаза навыкате. Теперь щеки растаяли, как сугробы по весне, глаза стали еще больше и темнее, и это была другая тьма – совсем без страха… Бесстрашие того, кто думает, что выпил боль до дна, вот что в ней было. Лола улыбнулась себе. У осветленных, пожухших волос отросли темные корни. В парикмахерской Лола попросила:
– Состригите все это… мертвое. Ничего, если получится слишком коротко.
Парикмахер, дама средних лет, постаралась скрыть гримасу недовольства: «Ох уж эта молодежь, сами не знают, чего хотят: сперва сожгут волосы, а потом приходят и стригутся почти налысо». Мальчишеская стрижка с задорной челочкой, уголком падающей на лоб, заставила Лолу улыбнуться своему отражению. Улыбка вышла красивая, но немного безумная – может, из-за того, что Лола постаралась задержать ее на лице как можно дольше, не желая отпускать. Удерживая уголки губ поднятыми, она расплатилась в парикмахерской и пошла прочь – все так же улыбаясь, хотя щеки уже начинали болеть.
В витрине магазина заметила платье – черное, в ярко-красные розы – и решила примерить. Такие платья обычно проживают долгую витринную жизнь: привлекают внимание, но не вызывают желания их купить – для большинства женщин в Заводске они слишком яркие, а кто-то даже сказал бы – вульгарные. Но этому платью повезло: Лола купила его. Ее теперешнего размера не было, и она взяла на размер больше, из-за чего глубокий вырез стал казаться совсем уж неприличным, а рукава – слишком длинными. Но это мало ее волновало – ей так понравилось само платье, что было безразлично, как она в нем выглядит: Лола всегда любила именно так – без расчета на взаимность. В этом платье, к которому купила еще и ярко-красные крупные бусы (продавщица втюхала, сказав, что они прямо просятся в комплект), она и приехала на дачу к Сашке. И еще в кроссовках – Сашка предупредил: праздновать будем на свежем воздухе, надевайте удобную обувь. Подарка у нее не было, поэтому она купила бутылку шампанского. Так, сжимая горлышко бутылки и улыбаясь, она явилась на праздник. Никто, кроме нее, не пил шампанского: мешали сок с водкой, а кое-кто – в основном парни – просто водку, не слишком церемонясь; только Олеська Скворцова пила исключительно сок. Отмечали на берегу озера, сидели на бревне, очищенном от коры, теплом и настолько гладком, что с него то и дело соскальзывали на песок, смеялись, отряхивались. В этом песке вязли туфли Олеськи – она, видимо, проигнорировала предупреждение Сашки, или у нее не было другой обуви, кроме изящных черных лодочек. Могла бы их снять и ходить босиком – но на ней были еще и колготки, поэтому она предпочитала мучиться. Шампанское открыли – специально так, чтоб оно выстрелило пеной, облив Лолино новое платье. Потом она пила его из горлышка, бутылка тяжелая, неудобная, но Лола приноровилась.
Лола помнила, как они побежали в воду, как она сбросила кроссовки и измеряла глубину озера, заходя в него шаг за шагом – подняв подол так высоко, как могла, а потом и вовсе наплевав на этот подол, промочив платье до самого пояса – когда она вышла на берег, оно неприятно облепило ноги. Лола не помнила, чтоб она что-то ела, аппетита не было, шампанское ударило в голову – она смеялась, танцевала, разговаривала со всеми весело и бессвязно. Олег, по-дурацки, по-олеговски шутя, пытался душить ее бусами, она делала вид, что задыхается и умирает, вываливала язык и выкатывала глаза, потом воскресала, набрасывалась на Олега, боролась с ним, чувствуя, как его тело отвечает совсем не так, как отвечают на агрессию, и смеялась от этого еще громче. Ей нравилось это все – шампанское, песок, сосны, озеро, небо, камыши, пирс, лодки – нравилось быть живой.
– Я пойду, пожалуй, электричка скоро. – Олеська встала с бревна, отряхнув от песка короткую джинсовую юбку. И одернула ее, чтоб не дай бог не выглядеть неприлично. Футболку одернула тоже. Чтоб не морщилась. Госпо-оди-и, какая же Олеська правильная, какая противная. Зачем она приехала вообще?
– Ты чего? – удивился Сашка. Именинник выглядел очень счастливым, кажется, к нему даже не приставало опьянение. – Сейчас стемнеет, будем фейерверки пускать.
– Вы пьяные все – и фейерверки? Смотрите, чтоб кому чего не оторвало, – бросила Олеська. – Нет, я домой. На Дне города фейерверки посмотрю.
