А мы думали, что вокруг тьма,
А они уже тогда были здесь, над нами…
Утром приехал па, и Лола отправилась домой. Олеська, конечно же, по своей подлой натуре что-то пронюхала и смотрела на Лолу с явным осуждением. Сама Лола только улыбалась, говорила отцу, что все прошло отлично, и смотрела куда-то вдаль огромными темными глазами, в которых как будто сохранился след ослепительных вспышек.
Ее мало волновало, что Скворцова презрительно кривит губы, что пустит слух среди всех общих знакомых… И точно, потом многие говорили, что Лолка в день рождения Сашки напилась в хлам, плясала на пляже совершенно голая, а потом пошла по рукам. О ней говорили многие и многое – ее образ жизни давал людям поводы для пересудов, – но она едва ли замечала это.
В ту ночь она поняла, что людей – всех их – по сути как будто не существует. Есть только огромная тьма, которая однажды вновь обступит ее, и единственное, о чем она, Лола Шарапова, мечтала – так это о том, чтоб в этой тьме ее руки легонько коснулась чужая рука, неважно чья – Сашки Трошкина, Полины, папы, мамы или ба – просто чья-то рука, которая поведет ее в другой мир, где она никогда не будет одна. Лола изменилась до неузнаваемости, став яркой, сексуальной, безбашенной женщиной, Сашка Трошкин погиб тем самым летом – разбился на мопеде – летом окончания школы, летом исчезновения Полины, летом звезд и фейерверков, летом, когда жизнь танцевала пьяная и нагая и творила такое, чего никто от нее не ожидал.
Это только в книжках бабушка – старушка в платочке, которая угощает внуков пирожками или конфетами. Бабушка Сергея Маргарита Ивановна платочков не носила и по направлению пирожков и конфет никакой деятельности не вела. Высокая, с прямой спиной, худая; темные (но чем ближе воспоминания к нулевой отметке дня сегодняшнего, тем они белее) волосы уложены в улитку на затылке – волосок к волоску. Бабушка носила темно-синий шерстяной сарафан и белоснежную блузку с красивыми складками на высокой груди. Пальцы Маргариты Ивановны были унизаны кольцами с камнями, и говорила она как будто лязгала ножницами:
– Как окончил четверть, Сережа?
Он отвечал:
– С тремя тройками… (Ну или по-другому, количество троек варьировалось.)
Маргарита Ивановна спрашивала:
– А мог бы лучше?
Сергей неизменно говорил:
– Ну… мог бы.
– Тогда – в следующей четверти пообещай нам получить меньше троек!
– Обещаю!
– Молодец! Но помни: главное – оставаться хорошим человеком!
Бабушка Маргарита Ивановна отчеканивала эти слова и всем своим видом показывала, что разговор окончен и он, Сергей, ее больше не волнует.
Дедушка Леонтий Палыч был ниже бабушки, незаметнее и тише, немного сутулился, носил большие очки с толстыми стеклами, одевался всегда в добротный серый костюм и рубашки – нежно-голубую, бледно-розовую или белую в тонкую розовую полоску. У него были абсолютно седые, но очень густые волосы, торчавшие в разные стороны, и такая же борода. В кармане рубашки дедушка носил складной ножик. Придя в гости, Леонтий Палыч всегда доставал его – и Сергей тут же приносил ему стакан, в котором стояли карандаши. Дедушка обожал точить карандаши. Он срезал с них тоненькие-тоненькие полоски дерева, тщательно затачивал грифель, чтобы карандаш был острым, как игла. Однажды обнаружилось, что ножика нет, и тогда дедушка Леонтий Палыч наточил карандаши лезвием для бритвы. Получилось не хуже.
Разговаривать дедушка не любил, так как был почти глухой, и только бабушка Маргарита Ивановна могла до него докричаться.
– Домой, домо-о-ой! Собирайся! Мы уже уходим! Ухо-одим! Ничего-о не забыл?
Дедушка оглох очень давно, кажется, еще на войне, в которой участвовал совсем молодым; большую часть жизни он ничего не слышал и, если судить по его виду, был не слишком этим огорчен, научившись находить в тишине что-то отрадное своему сердцу.
– Таня, Сергей, очень вас прошу: заботьтесь о Ленечке! Я ведь раньше уйду, я на десять лет старше! Заботьтесь о Ленечке, я вас прошу! Это ваш долг перед ним как младших перед старшим поколением!
Сколько Сергей себя помнил, бабушка говорила это маме и папе, а папа в свою очередь говорил ей:
– Маргарита Ивановна, ну конечно… Маргарита Ивановна, но это вы рано… Желаем вам еще жить и жить… и уйти в один день с Леонтием Палычем…
