Укок. Битва Трех Царевен полностью

Мари (она же Мараус, она же Гроссенор). Мать вожака, пятидесяти лет. Замужем состоит за Яном Линдебу. Имеет нрав буйный, пыталась отобрать у караульного мушкет… Жан-Батист Лодриго (он же Йоханн Энгельбер Андрие, он же Жан-Пьер, он же Бертель, он же Хендрик Вельтман). Вожак. Возраст около тридцати лет. Дан приказ заковать его в суровые кандалы, ручные и ножные, но замечено, что устройства сии расклепывались на нем два раза, пока не призвали кузнеца и священника из Триешти…»

— А почему они расклепывались, Мири? — спрашивала девочка чересчур дерзко для цыганки, устремляя на Мириклу взгляд своих больших глаз.

— Потому, что Лодриго из рода влахов, от цыганского короля Ладислава, который славился дружбой с обоими мирами. А он, в свою очередь, — потомок короля Синдела, двинувшегося с цыганами из Византии. Читай далее, Патри!

«…Мейо (он же Энгельбер, он же Ливма). Брат вожака, тринадцати лет. Мари (она же Сансорин). Сестра вожака, десяти лет. Сделано клеймение на плече и груди, ибо свидетели уличили ее в воровстве у третьих лиц. Также произведена пытка раскаленными иглами в пятки, дабы установить истину, но за бесполезностию была прекращена. Жозе (он же Жан Энгльбер, он же Король). Брат вожака. Одиннадцатью годами ранее был заклеймен в Голландии…»

— Мейо стал воином, телохранителем Яна Марцинкевича, в тысяча семьсот семьдесят восьмом, слугой первого цыганского короля. А Мари-Сансорин покорила своей красотой французского барона Виллефа Османа, потомок которого построил Большие Бульвары в Париже. Она стала баронессой Осман, но оба погибли в тысяча семьсот восьмидесятом: Мейо убили заговорщики, а Мари разбилась на охоте. Королем стал только Жозе. Он был одним из генералов Наполеона и получил в награду за подвиги карликовое королевство Нассау в Европе… — вроде бы про себя отпускала замечания Мирикла, отрываясь от трубки.

— Откуда ты все знаешь, Мири?!

— Когда ты выучишь все это, ты тоже будешь знать гораздо больше! Читай!

«У вожака была жена Минсбургетт, двенадцатилетняя дочь Альбертина и еще четверо детей, младшему из которых исполнилось шесть месяцев. Непосредственное отношение к первой семье имели: Сейкел (она же Аннек де Ваел, она же Йеннек Виллемс), двадцативосьмилетняя цыганка, вышедшая замуж за брата вожака — Жозефа, и ее отец Пьер Густе (он же Форбе, он же Жак), шестидесяти лет…» — читала Патрина, и читала еще, весь список, и записывала то, что говорила ей Мирикла, и заучивала вслух. С середины августа, когда особняк с башнями перешел на осадное положение, эти занятия стали проводиться каждую ночь.

А потом в доме вновь появился Бено. Мирикла приняла его там же, где и Исидора, — наверху. Только теперь она была не в белом, а в традиционном цыганском, с массой шуршащих юбок, в кофте с пышными рукавами, и бесшумно передвигалась по толстым коврам пола. Вероятно, она ожидала, что Бено придет: из соседней комнаты выкатила столик на колесиках, с двумя чайничками заваренного чая и несколькими блюдами со сладостями — засахаренным апельсином и медовыми коральками. По традиции Бено вряд ли мог бы позволить себе сесть за один стол с женщиной, но Мирикла была уже давно для него чем-то иным, нежели даже просто уважаемая и знающая жизнь со всех сторон женщина, — она была партнером. Поэтому Бено присел на кожаный диван, а Мирикла — на ковер, легко сложив в позе лотоса голые ступни.

Бено явно не знал, с чего начать. Спросил, как дочь, вспомнив, что в первый приезд в табор Мирикла странно назвала девочку Бэлой. Мирикла ответила: «Все хорошо, здорова, слава Богу. Где сейчас Бэла-Патрина? Внизу, зашивает мешки для яблок. В этом году надо будет ими запастись на осень».