К ночи мы наконец-то дошли до Гатчины. На местном аэродроме, огородив огромную территорию колючей проволокой, немцы устроили концентрационный лагерь. За проволокой военнопленные соорудили деревянные бараки, куда и загнали истомленных дорогой людей. Условий не было никаких: люди вынуждены были ложиться прямо на студеную землю, едва прикрытую соломой. Сквозь многочисленные щели задувал безжалостный ветер. Возле самого входа стояла большая бочка, приспособленная под печку и плитку для готовки одновременно. Но разве возможно было отопить огромный барак, где хозяйничал февральский ветер?
– Мама, мне холёдно, – под утро захныкала Варя. – И я есть хосю.
– Тише, милая, тише, – принялась успокаивать ее мама. – Не то всех разбудишь. Да и ироды наши, чего доброго услышат, неприятностей не оберешься.
– Эй, слышь? – проворчала наша соседка. – Снеси-ка детей поближе к печке. Пущай пог–реются. Небось, много места не займут. Мои там тоже лежат. Правда, тяжелобольных тоже тьма, а раны у многих смердят, жуть, ну, тут выбирать не приходиться… Иди-иди, чаво ждешь?
Но едва мы заснули, пригревшись у печки, как были разбужены криками охранников, которые пришли за взрослыми.
– Мама, мама! – закричала я, увидев, что ее уводят со всеми остальными. – Не бросай нас! Мы с тобой!
– Успокойся, внучка, – прохрипел лежащий около меня пожилой мужчина. – Не бойся, вернутся они вечером. На работы их погнали, душегубы.
– На работы? – не поняла я, сильно удивившись. – Какие еще работы?
– Ты разве не знаешь, где находишься? Чай, не местная?
– Не, дядя, не местная. Из Смердовицы мы.
– Не слыхал, – хмыкнул тот.
– Да как же? – подивилась я. – Там озеро огромное, лес, полный ягод и грибов, поля… Неужто не знаете?
Мне тогда казалось, что наша деревня самая большая и красивая в мире.
– Нет, внучка, не доводилось бывать в ваших краях, – испустил вздох старик. – И видать, уж и не суждено…
– Почему? – недоуменно уставившись на него, задала я вопрос.
– Отсюда единственная дорога, милая, – в печь, – тихо отозвался он.
– Чаво дитё пугаешь, старый хрыч? – прикрикнула на него мамина соседка, кашеварившая на плите. – Чай, успеет еще горюшка хлебнуть.
Старик покосился на нее и замолк.
– Злая ты, Клавка, – пробасил раненый мужчина, – злая и вредная. Как только муж-то терпел? Будь я на ногах, то враз бы вожжи взял за язык твой.
– Если бы ты на ногах был, – огрызнулась женщина, – то не в концлагере подыхал бы, а с оружием проклятую немчуру гнал с земель наших. На бабу-то любой руку поднять могёт, а вот врага гнать – отлеживаемся.
– Я, между прочим, не от пуль сюда прятаться пришел, – приподнявшись на локте, проговорил уязвленный солдат. – Моя рота в рукопашную пошла, когда кончились патроны. Мы дрались словно одержимые, нанося удар за ударом штыками и кромсая саперными лопатками. Знаешь, что там было? Кровь… повсюду кровь. А еще звериный рык и нечеловеческие стоны. Больше ничего не помню. Вдруг потемнело в глазах, и все… очнулся я уже здесь. А ты…
Клавдия опустила голову. Неторопливо помешивая кашу, она нехотя отозвалась:
– Не подумав, брякнула, извиняй уж. Накопилось, видно. Мой-то уж с год как без вести пропавшим числится. Истомилась душа-то. Деток поднимать кто будет? У меня их четверо – мал мала меньше.
Смахнув слезу, женщина отошла к лежащей на соломенном тюфяке ребятне.
– Нате, ешьте. Больше сегодня не предвидится. Паек опять урезали, нехристи… Эх, – обратилась наша соседка ко мне, – на вот… для сес–тренки и тебя немного хлеба и каши.
Взяв горячую миску из рук женщины, я поблагодарила и уже направилась к сестре, но грозный окрик охранника остановил меня.
– Почему ты на не работе? – спросил он меня, подойдя вплотную.
Резким движением фашист выбил посуду у меня из рук и, схватив за грудки, приподнял.
– Чего молчишь, бесовка? – прокричал охранник, тряся меня.
– Новенькая она, господин хороший, только вчера вечером прибыла с родней. Порядков не знает, – подбежав к нему, запричитала Клавдия. – Я обучу ее, обещаю… Все расскажу, покажу.
Охранник швырнул меня на пол и со всего маху ударил ногой в живот. От резкой боли я потеряла сознание, а когда очнулась, то увидела, что около меня хлопочет Клавдия и тихо скулит Варюшка.
– Чтоб тебя черти взяли, супостат, – подкладывая мне под голову какую-то тряпицу и укрывая вонючей шинелью, бормотала женщина.
– Каша… она пропала. Как же теперь? – еле слышно прошептала я.
– Ты не волнуйся, внучка, – проговорил старик. – Накормим мы твою сестренку. И тебе достанется… На, Клав, я не буду. Не голоден что-то сегодня. Лучше посплю чуток.