К вечеру того дня нам удалось выудить подобным способом девять небольших картофелин, которые были честно разделены между нами. Есть сырую картошку – то еще удовольствие; тем не менее другого варианта пока не было, так что довольствовались этим. Через неделю ситуация немного улучшилась: нам в комнату поставили буржуйку для обогрева помещения, поскольку температура снизилась до нуля и начались устойчивые ночные заморозки. Как же мы обрадовались! Теперь можно было есть не сырую картошку, а запеченную. Приходилось, естественно, делиться с товарищами по комнате, но Петя так наловчился, что за раз вытягивал уже по три-четыре мелкие картофелины. Однако на третьи сутки приключилась беда, лишившая нас и дополнительного рациона, и тепла. В тот вечер, когда мы уже принялись поглощать только что приготовленный картофель, к нам в комнату ворвалась Вилма. Мы резко вскочили, не успев спрятать лежащий на столе компромат.
– Чем это у вас пахнет? – повела она носом. – Что за запах? Чем вы тут занимались? Это что?
Женщина подошла к столу и окинула его суровым взглядом. У нас перехватило дыхание и подкосились ноги, но не из-за страха, а из-за того, что нас могут лишить вкуснейшей пищи.
– Я спрашиваю, выродки: ЧТО ЭТО ТАКОЕ? Где вы взяли картошку? Откуда стащили? А ну, смирно! Построиться в шеренгу. Я выведу вас на чистую воду, мерзавцы!
Фюрерша разложила на столе надкусанный картофель и, указав на него, приказала:
– Сознавайтесь, кто его ел? Ну, чего молчите, словно воды в рот набрали? Языки проглотили? Ишь, чего удумали! Недоноски советские! Этому вас учили родители? Воровать? И у кого? Кто проявляет заботу? Обувает и одевает? Кормит? Не кормить вас надо, а расстреливать, словно бешеных собак. Зачем только нас заставляют возиться с вами! Я давно бы всю душу выбила из таких никчемных паразитов.
Стоя босыми ногами на студеном полу и опустив головы, мы понимали, что за словами последует и неминуемое наказание.
– Ну что? Чьи эти огрызки?
Вилма окинула нас полным ненависти взглядом и замолчала, придумывая способ разговорить нас.
– Ладно, – вымолвила она наконец. – Вы можете доесть свой огрызок и отправляться спать. Не пропадать же добру!
Мы изумленно покосились на нее, не ожидая таких слов. Варюшка хотела уже потянуться к своему кусочку, но я одернула ее.
– Ты что делаешь? – прошептала я.
– Тетя же лазлешила взять.
– Это она проверяет тебя, глупая, – наклонился к сестре Петя. – Дознаться хочет, вот и притворилась добренькой.
На сестренку было жалко смотреть. Ей так хотелось съесть вкусно пахнущую горячую картофелину, и все же Варя понимала, что может выдать всех нас.
– Та-ак… – протянула надзирательница. – Не хотим. Ну что ж, тогда…
Взяв первое попавшееся одеяло с кровати, она положила в него остатки еды и, свернув, направилась к двери.
– Эй, – крикнула женщина, стоя в дверях. – Гельмут! Забери у них буржуйку. С сегодняшнего дня им придется научиться жить в холоде.
– А если они простудятся и заболеют? – спросил пожилой мужчина, наш охранник. – А если умрут?
– Что ж, – надзирательница окинула нас остекленевшим взглядом, – тогда на десять ртов станет меньше.
На следующее утро мы подверглись жестокой публичной порке. Более того, нас на неделю посадили в подвал на черствый хлеб и воду. Выйдя оттуда, мы узнали, что наш приют упраздняют и всех детей эвакуируют. И путь наш лежал через Чудское озеро, в Латвию, в концлагерь Саласпилс (или Куртенгоф, как он значился в официальных документах), расположенный в семнадцати километрах от Риги.
Позднее это место назовут банком крови, ибо заморенные голодом дети цинично рассматривались немецким руководством как живые контейнеры с кровью, либо как объекты медицинских экспериментов. Я до сих пор не понимаю, каким образом мне и Варюше удалось выжить в его стенах…
5
Формально лагерь назывался исправительно-трудовым и находился под контролем полиции Риги, но на самом деле он мало чем отличался от Дахау или Собибора. Да, это не был лагерь смерти, но созданные там немецкими извергами условия предполагали гибель заключенных от голода, холода, болезней и истощения. Более того: за любую, даже самую незначительную провинность заключенного могли не только жестоко избить, но и расстрелять или повесить.
Изначально он создавался для уничтожения депортированных евреев, однако затем туда стали отправлять и политических заключенных, и жителей оккупированных территорий.
По приезде нас разделили и отвели в разные бараки. Малышей до пяти лет сразу же увели, не дав мне даже попрощаться с Варей. Сколько же бессонных ночей я провела, волнуясь и беспокоясь за нее! Соня и Петя через месяц умерли, заразившись корью, и я опять осталась одна, без родных и друзей.