Постепенно, окруженные заботой и вниманием, мы начали забывать о лагерных кошмарах. Новые впечатления способствовали вытеснению из памяти пережитых ужасов. Свободные часы мы проводили во дворе и на улице, и нас очень интересовала новая обстановка, сам город, люди, живущие в нем. С неподдельным любопытством наблюдали мы за жизнью другой страны, удивляясь ее обычаям. Все знаменательные даты праздновались ярко и шумно. Помню первое, что меня поразило больше всего, – то, как отмечался какой-то национальный праздник. Где-то шла война, в концлагерях умирали пленные, на поле боя погибали сотни тысяч солдат, а тут, в глубоком тылу, люди веселились, танцевали и пели песни, устраивая большие ярмарки и продавая на них сувениры из соломы, пряники с библейскими изречениями и изделия из янтаря.
Мы постепенно привыкли и к новым порядкам, и к языку, и к традициям другого народа. Кормили нас три раза в день, даже выпекали на ужин булочки. О, я помню, какой аромат свежевыпеченного пирога ударил нам в нос, едва мы переступили порог трапезной.
– Как дома, – тихо вздохнула стоявшая рядом со мной девочка. – Когда мама готовила пироги, то пахло именно так.
– А твоя мама далеко? – поинтересовалась я.
– Да, на небесах.
– Она умерла?
– Ее убили немцы, расстреляв ее, бабушку и братика.
– А за что?
– Немцы искали партизан в нашем селе. Кто-то донес, что мы укрываем раненых солдат.
– А вы и правда их прятали?
– Нет, просто один раз дали переночевать двоим, вырвавшимся из окружения. Наверно, когда они уходили рано утром, кто-то их заметил.
– А каким образом ты спаслась?
– Схоронилась на сеновале. Меня едва не проткнули штыком, когда его обыскивали.
– А как очутилась в лагере?
– Так сарай немцы, уходя, подожгли, пришлось вылезти. Увидев меня, они хотели тут же и пристрелить, но один из них что-то сказал офицеру, тот, усмехнувшись, кивнул головой. Меня забрали в город, там и сдали в приют. Ну, а когда приют закрыли, то отправили в лагерь. Дальше ты знаешь.
– То есть тебе уже некуда возвращаться? – ужаснулась я.
– Можно подумать, тебе есть куда.
– Ну да, ты права. Наш дом тоже спалили, а меня с сестрой и мамой угнали в плен.
– А где сейчас твоя мама? – спросила девочка.
– Не знаю, в последний раз мы видели ее, когда приют переводили в другое место. Она выглядела тогда очень больной, поэтому я не уверена, что ей удалось выжить.
– Мне жаль… плохо быть сиротами.
– Тише, девочки, – наклонившись к нам, проговорила сестра Иосифа. – Пора читать молитву.
Мы смиренно опустили головы и, сев на свои места, начали вполголоса читать «Отче Наш»:
Отче наш, Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое,
да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя,
яко на небеси и на земли…
С тех пор как мы поселились в приюте при монастыре, сестры и особенно настоятельница требовали, чтобы прием пищи и отход ко сну начинались с чтения молитвы. Мы тяжело привыкали к этому правилу из-за отношения к религии в нашей стране и к урокам богословия относились настороженно. Но со временем привыкли к новому распорядку.
Так мы прожили остаток лета 1943 года, продолжая учить язык и знакомясь со здешней культурой. И все же в начале осени в нашу мирную жизнь опять ворвалась жестокая реальность, вскрывшая низменные пороки уже недетской души.
В наш приют стали приходить какие-то люди, которые внимательно рассматривали выстроенные перед ними ряды детей. Вначале мы не понимали, что происходит, но затем сестра Иосифа объяснила:
– Эти дяди и тети хотят усыновить или удочерить ребенка.
– А сто такое удоцелить? – спросила Варенька, изумленно заморгав.
– Это значит, что кого-то заберут из приюта в новую семью, – тихо проговорила я.
– Как этё?
– Ну, будет новая мама и новый папа. Что непонятного?
– А сталые? А наша мама и наш папа? Они забелут нас потом?
Я встала на колени перед сестрой и негромко произнесла:
– Варюша, моя милая сестричка. Я не могу больше скрывать от тебя правду. Ведь ты уже почти взрослая и все поймешь. Поэтому выслушай меня, не перебивая и ничего не спрашивая. Хорошо?
Девочка согласилась, заявив, что постарается слушать внимательно и не прерывать.
– У нас больше нет папы. Перед приходом немцев в наше село мама получила похоронку. А мама… Помнишь наше прощание в приюте? – задала я вопрос Варе.
Сестра кивнула головой.
– Так вот, – продолжила я, – мама приходила попрощаться с нами. Немцы отправили ее работать в Германию. Где она, что с ней, жива она или мертва, я не знаю. Она очень долго болела и сильно ослабла, поэтому я не думаю, что ей посчастливилось выжить.
– Мы тозе силоты? – немного подумав, спросила Варюша.
– Увы.
– Тода нам нузна новая семья, – подытожила сестренка. – У нас будют новые папа и мама.
– Я боюсь, что вряд ли нас удочерят вдвоем. И тогда получится, что мы окажемся в разных семьях.
– Как этё? – захлюпала Варя носом. – Я не хосю, не хосю!
– Я тоже; впрочем, ты сама понимаешь, что от нас ничего не зависит.
Сестричка обняла меня за шею, и вот в такой позе мы просидели до глубокой ночи, пока сон не сморил нас.