Зарислава, углубившись в кущи, наспех скинула с себя разодранное платье. Как она и думала, на правом бедре расплылся огромный, с блин, лиловый синяк, а чуть ниже кожу пробороздил рубец. Выглядел он намного хуже, чем рана на плече. Кожа вокруг нехорошо покраснела, а края воспалились, видно, от сырости. Утонув в простой холщёвой рубахе, что была едва ли не ниже колен, Зарислава засучила рукава, подпоясалась. Такие же длинные и просторные оказались и мужские порты. Их Зарислава обмотала у щиколоток портянками, тщательно стараясь не думать о том, кому это всё принадлежит. Затянула лоскуты у голенища, чтобы не мешались, обула кожаные поршни, которые были ещё сырыми.
Зарислава поднялась да закашлялась, грудь обожгло воспалённой резью. Оправившись, она сложила платье под берёзой, прихватив только плащ, пояс с гребнем и поясную сумку, где хранился чур. Хорошо бы волосы прочесать, но это потом, по пути. Травница поспешила на дорогу.
Поднявшиеся с травы кмети разминались, готовясь к отъезду. Пребран, поправлявший седло для травницы, увидев девицу, довольно ухмыльнулся. И от Зариславы не ускользнуло то, как жадно сверкнули его глаза. Травница имела возможность изучить братца Радмилы и прекрасно знала, что мог означать этот блеск.
– А тебе к лицу, – сказал он, откровенно улыбаясь.
Зарислава едва сквозь землю не провалилась, зло глянула на него, бессильная перед его дерзостью.
– Не смущай девицу, – вмешался Заруба, протягивая Зариславе кусок вяленого мяса с горбушкой хлеба.
Зариславе есть не хотелось, но желудок болезненно сжался. Как не противься, а не ела уже третий день.
– Впереди долгий путь. На постой только к вечеру встанем, – упредил Заруба, намекая девице, чтобы та съела до последнего кусочка.
Долго упрашивать не пришлось, и Зарислава быстро уплела пряное яство, насытившись вдоволь.
– Вот и славно, – удовлетворился Заруба. – Ну что, в путь.
Кмети оживились, попрыгали в сёдла. Благо, воины всегда берут в дальний путь запасную лошадь: мало ли, что в пути с животным может статься – и ногу подвернёт, и нутром замается.
Вместе тронулись в путь, уходя со злосчастного перепутья, поворачивая в сторону Волдара. Другая же тропа, более узкая и неприметная, удалялась в поле, к родному стану. Зарислава смотрела на неё с щемящей тоской, что дыхание надсадилось. Верно сказал Заруба – какие силы тянут её в сторону города?
Теперь Зарислава не может оставить всё просто так, не сделав то, что ещё в силах сделать. С каким сердцем она вернулась бы в Ялынь? И будет ли ей потом покой в жизни? Внутренний голос шептал, что она всё делает верно. Как говорила матушка, если помогать, то всем сердцем, если любить, то всей душой, если ненавидеть, то открыто. Не может быть половинка того, половинка этого, иначе это не жизнь, а мука.
Пребран, как ни странно, вопреки ожиданиям тысяцкого и опасениям Зариславы, больше не докучал, не изводил насмешками, не обжигал вожделеющим взглядом. Ехал смиренно впереди, расслабленно покачиваясь в седле, держась подле Зарубы. Позади следовали трое молодых кметей, по всему, доловских.
Полдень подобрался быстро, что Зарислава и не заметила, как утекло время. Облака развеялись, мягко грело солнце, а от земли поднимался пахучий запах репейника и влаги, отяжеляя воздух, сдавливая голову. Травница впала в равнодушно-потерянное состояние, забылись и раны, однако после того, как день перевалил за середину, палить стало нещадно. Потянула мышцы боль – весь правый бок до самого колена начал жечь и простреливать. Ко всему всё больше мучили приступы кашля, и голову стягивало огненным обручем, давил на глаза яркий свет, вынуждая прищуриваться. Зарислава, как могла, подавляла кашель, но от Зарубы это, конечно, не ускользнуло. Всё посматривал в сторону девицы, тревожно оглядывая, но молчал. Благо дорога была ровной, не приходилось нестись по колдобинам да взгорком, от которых в бедро будто вонзали ножи, пронизывали калёным остриём до самой кости, что в глазах мутнело, и Зарислава переставала видеть окружение. Лишь мелькали зелёные поросли берёзы и ивняка. Шелестел листвой стихающий ветер.
Ещё до заката было далеко, но Зариславу охватывала беспомощная слабость, выскальзывал из влажных вспотевших пальцев повод. Вкрадывалась отчаянная мысль, что долго не протянет, не выдержав дорогу, сляжет. Перебарывая дурноту, Зарислава брала себя в руки, сжимала узду в подрагивающих кулаках, стараясь выказывать равнодушие и спокойствие.
К вечеру, когда сумерки застали небольшой отряд средь поросшей низкими ёлками лощины, всадники, поднявшиеся на взгорок, вышли к небольшой деревеньке из восьми дворов.
В мутном тумане Зарислава плохо разобрала, что за племя селилось тут, различая только плотно жавшиеся друг к другу постройки, ребятню на улице, женщин, выходивших с вёдрами из хлевов, мужчин, колющих дрова. Завидев путников, люди озирались, но сильный княжеский отряд не пугал их, видимо, привыкшие местные к гостям.
