Гаури спускалась на улицу по лоскутному одеялу. Улицы были полны ядовитого пара. Гаури бродила по щиколотку в воде, равнодушная и бессильная. Ей хотелось, чтоб ее переехала повозка с ночным пьяницей. Но мучение продолжалось.
А потом Бимал приехал с худым лицом, еще более скорбным, с блестящей серой кожей под алыми глазами. Он говорил о любви одержимо, осыпал ее словами из кинофильмов. Целовал ей виски и волосы.
– Я знаю, что ты не прошла конкурс, сундари, прости меня. Дай мне победить в войне, и я куплю тебе «Мисс Мира», ты достойна большего, чем этот жалкий конкурс.
– Я не хочу конкурс, я хочу, чтоб мы жили в Нилае как муж и жена.
– Моя женщина, дай мне благословение победить в этой войне.
– Я не знаю никакой войны, меня выдают замуж за чужого, давай уедем. У тебя же есть машина.
– Мы уедем, уедем, – говорил он, и руки его нервно скользили по острым волосам Гаури.
В холле отеля на Коннот-плейс оркестр играл грустные мелодии. Пол покрывали лепестками цветов, женщины покачивались у стен в белых домотканых тканях. Бимал говорил с людьми, разговоры были беспокойными, непонятными Гаури. Из холла ушла радость. Все были взвинчены, опоены тревогой. Гаури захотелось снова оказаться в тишине комнаты с мирными звуками дождя и шелестом радио, вместе с сестрами, женихом и его бабушкой, чьи лица всегда улыбчивы и не таят беды.
Девушка в углу холла внезапно разразилась рыданиями и повалилась на пол. Еще недавно она плясала здесь в прозрачной блузке и клетчатой юбке, в сандалиях с тупым носом на маленьком каблуке. Теперь она и другие девушки были босыми, растрепанными. Их лица без помады и каджала зияли, как пепелища погребальных костров. Они плакали, девушки: танцовщицы, актрисы маленьких театров, сироты из трущоб, которые стали подругами гангстеров, чтобы согреться и поесть.
Мальчик забежал в стеклянные двери с улицы и бросился к Бималу. Гаури странно было видеть среди ночи ребенка.
– Они приехали к Дону, – прошептал мальчик, задыхаясь.
Бимал пошел к выходу, Гаури пошла за ним.
– Я не уйду, Перпендикуляр. Мы должны быть вместе, ты обещал, – быстро сказала она.
– Скажу людям, тебя отвезут в Чандни Чоук, – крикнул он на нее.
– Я не уйду, – сказала она. – Ты говорил, что мы уедем.
– Самая капризная женщина, – сказал Бимал.
Она забралась в машину и легла на заднее сиденье, чтобы Бимал ни за что не вытащил ее. Серебристый лунь рассек ночной Дели, пышное тело Гаури болтало из стороны в сторону. Куда они ехали, она не знала, иногда слабый свет одинокого фонаря пробегал внутри автомобиля, а больше ничего нельзя было угадать. Да и что было угадывать? Гаури знала только Чандни Чоук, Коннот-плейс и гхат у Ямуны.
Потом машину осветило рыжим. Гаури приподнялась и увидела, как горит вилла с большим торжественным подъездом. Люди мечутся вокруг в бессмысленной суете.
– Посиди здесь, – ласково сказал Бимал, – я узнаю, что случилось с Доном. Посиди тихонько, сундари.
Он сказал ей, как маленькой, и она послушалась, не пошла за ним. Она смотрела на пожар и черные тени, которые сновали, кричали. Это казалось далеким и ненастоящим, как цветной фильм. Потом она увидела, как бежит Бимал и что-то барахтается в его руках, похожее на пойманную обезьяну. Машины взревели в конце улицы. Их рык почти заглушил его усталый голос.
– Это дочка Дона, унеси ее скорей куда-нибудь. Уходи вот туда, – сказал он и махнул в сторону узкой щели между белыми оградами вилл.
– А ты, а ты? – закричала Гаури, перенимая тряпку с беспокойной обезьянкой внутри.
– Иди, – сказал он грустно. – Иди, сундари, не до капризов.
Она услышала выстрелы и побежала. Она прижала к мягкой груди обезьянку, которая шевелилась так отчаянно, что могла выскользнуть и разбиться о дорогу.
Целую ночь искала Гаури дорогу домой, и рассвет привел ее к Ямуне, на которой еще спали облака. Гаури увидела, что пеленку девочки прожгли искры. Она захотела отнести ее в госпиталь или в приют, но девочка громко закричала. Старец, который смотрел на реку со ступеней гхата, сказал:
– Дай грудь дочери.
Гаури заплакала:
– У меня нет молока.
– Иди сюда, дай ей пососать пан, она уснет.
Он дал Гаури свернутые листья.
– Откуда вы знаете, что это девочка? – спросила Гаури, всхлипывая.
– Кто же приносит сыновей к реке на рассвете?
Гаури положила в ротик младенцу свернутые листья, как соску, и жалость схватила ей горло. Она понесла ребенка домой через христианское кладбище Лотиан, где под белыми надгробиями лежали погибшие во время сипайского восстания и холеры английские солдаты, женщины и дети. Она увидела среди тумана едва различимый призрак сэра Николаса, британского офицера, который полюбил индианку, но не смог жениться на ней и выстрелил себе в голову. Призрак стонал имя любимой женщины. Она прошла мимо церкви и от станции спустилась в Чандни Чоук, где одинокий молочник уже катил тележку вдоль узорных дверей.
