Рокот прошел по толпе: на дороге появились отряды в форме. Люди подняли с дороги камни, осколки кирпича и стали бросать в полицию. Агниджита тоже бросила.
В ответ полицейские пустили газ и двинулись вперед. Они выстрелили в воздух. Агниджите этот звук показался знакомым, хотя она не помнила, когда слышала его раньше.
Людей придавило друг к другу, они отступили от широкой улицы неровным качающимся морем. Водоворот проулков понес их, закружил.
Агниджиту увлекло человеческим потоком, ноги ее то оказывались впереди тела, то не находили, куда ступить, ребра больно задевали другие люди. Все ринулись к мечети, чтобы спрятаться внутри, но и туда полиция пустила газ. Люди выходили, кашляли, отряхивались от серого тумана.
– Они убивают нас в доме Аллаха! Где искать защиты? – закричал старик и сел на землю. Толпа мгновенно поглотила его.
Крики и плач раздались с разных сторон. Все происходило стремительно, словно внутри банки с зернами, которую беспощадно трясет невидимая рука. Только что Агниджита говорила с человеком, и вот уже ее несет, как стеклышко в дьявольском калейдоскопе.
Бульдозеры вошли в улицы, и дома повалились, поднимая столбы грязи, осыпая людей древней известкой, кирпичной пылью. Воздух стал мутным, как грязная вода. В глаза набилась пыль. Несколько человек встало против бульдозера, взявшись за руки, но машина не остановилась. Человеческие тела впечатали в обломки кирпича и досок. Это было самое уродливое, что Агниджита видела когда-либо. Людей раздавило, как жуков, которых она потрошила в детстве, внутри у них оказалась похожая липкая мешанина. Ей захотелось перегрызть горло человека на экскаваторе.
– Чод, бакваас[51], стадо свиней. – Она побежала по руинам квартала к экскаватору, как голодная пума.
– Эй, – заорала она, – яичник твоей бабки!
Где-то рядом раздались выстрелы. Внезапно сильная рука дернула ее:
– Ты зачем здесь? Жизнь больше не нужна? – это был тот юноша, поджигатель, что ходил раньше возле хавели. На его бесконечных ресницах и перламутровых веках лежала пыль, к щекам прилипли клочья известки. – Здесь очень опасно.
Он сжал ее руку и потянул за собой. Она поддалась этой маленькой, изящной, как у женщины, но крепкой руке. Впервые с рождения она послушалась кого-то. Они побежали, уклоняясь от разрушения. Выстрелы, беспомощные крики и грохот слились в сплошной трагический гул.
В просветах, обнажившихся от разрушенных зданий, она видела людей, которые тащили раненых.
– Пригнись, пригнись, – говорил парень, – скорей, они окружают квартал.
Только что это был тесный добродушный район с цветами и бельем на маленьких балконах, и вот они смяты. По обломкам мечутся сгустки беды. Кто-то еще бросал в полицейских камни, но это было бессмысленно и ничтожно. На дороге перед ними лежал мертвец.
– Не смотри, беги скорей. – Парень увел ее в следующий переулок. – Дальше одна, я должен вернуться за другом.
– Как же? – В рот Агниджите забилась пыль, а дыхание кончилось от бега.
– Иди домой! – сказал он строго и исчез, только веки вспорхнули, как две печальные фиолетовые бабочки, испачканные сердцевиной цветка.
Она бежала, проклиная день, когда пристрастилась к бхангу. Позади раздавались стрельба и плач. Она увидела, как полицейские выносят из дома сундуки, зеркала, телевизор, тащат в свою машину. Агниджита побежала соседним переулком. Сердце билось в прокуренное горло.
Лабиринт вывел ее в Чандни Чоук, где жизнь по-прежнему текла задумчиво. Она села на террасу старого хавели, обняла резные колонны, как человека. Штаны клеш и рубаха были в разводах грязи.
– Джад, – выругалась она. Она дрожала от вида мертвых, от крови, брызнувшей на камни и стены переулков. – Харами[52], поджигателя, наверное, убили.
Она прижалась лбом к колонне. Так хотелось, чтоб на свете нашелся хотя бы один человек, который обнял бы ее и сказал: «Не бойся, Джита, девочка, все пройдет». Но ее жалели только ветхие стены родного хавели. Только мы, помнившие ее маленькой в пеленке, прожженной ночным пожаром.
Что толку уговаривать себя: «Если любишь, надо пожелать счастья». Не работает эта выдумка, только жадное желание затмевает ум. Вдруг печаль уколет серебряной иглой: рядом окажется книжный «Сыновья Бахри», где когда-то вы купили сборник стихов Акхила Катияла[53]. Впиться бы руками в воздух, трясти его, чтобы из него посыпались все маленькие вещи вашей любви: книга поэзии, черное кольцо, билеты на автобус.
