– Ты опять ушла с ним? Как ты могла, как могла?
– Отстань, я работаю! Оставь меня в покое, мне нужно растить дочь!
– Но я люблю тебя!
– Разве твоя любовь рис? Разве у нее вкус кокосового чатни?
Вечер сочится сквозь стены, стоны сочатся из зарешеченных окон.
– Тебе хорошо, красивая, молодая. Что и говорить, ты зарабатываешь. А мне пятьдесят, я вообще не знаю, как продержалась столько.
– Ты о чем? Посмотри на меня, мне со дня на день рожать! Тебе пятьдесят, а клиенты идут. Это говорит о чем-то?
– Все они ходят ко мне еще с тех времен, когда здесь жили англичане. Мы старые друзья, для многих я была первой. Они ходят поговорить. Про детей, про внуков, кто и где устроился.
Вечер течет липкий и прозрачный, как яичный белок.
– Ну, что ты так смотришь, и не стыдно тебе? На меня будто кузнечики прыгают.
– А как мне смотреть на самую красивую девушку в Дели? На тебе вода блестит, как утренние звезды.
– Дай мне скорее полотенце!
В воздухе тонкая тоска.
– Послушай, я заболела. У меня там огонь, все зудит, вырвать бы и бросить.
– Чем работать будешь? Ничего не знаешь, первый раз живешь на свете? Возьми тряпку и протри яблочным уксусом или сядь в ведро с маслом чайного дерева. Если не поможет – смажь чесноком.
Вечер полон забытых слов и тайн, потерянных в скомканных простынях.
– Ты ложись, а ты просто стой. Хочу смотреть на твое лицо. Ты ничего не умеешь, но красивая. А ты умеешь все, но твое лицо, как у ящерицы.
Качаются дома, которые называют «котхи», и соты каморок поддаются размеренному ритму.
– Никогда больше не лей на себя духи, помойся, и этого хватит. Я люблю, чтоб женщина была настоящей.
Вечер полон дыхания, кожи самых разных оттенков – от мокрой глины до бледной желтизны, вечер полон качающихся коленей.
– Послушай, спускайся, он просит только тебя!
– Ну, где ты была? Я так ждал, так хотел увидеть твое лицо. Милая, я хотел увидеть Катманду. Непал отпечатан на твоих щеках.
– Я пришла, вот же я.
– Скажи, что я нужен тебе. Скажи, что ты прислушивалась в чайных к разговорам обо мне.
– Я не хожу в чайные, я ем дома. У меня малыш, Батсу, все время плачет. Достань нам лекарство!
– Поцелуй меня, как мужа.
– Ты принесешь лекарство?
Обхватить бы стены, прижаться щекой к муравейнику улицы и плакать, плакать, пока не кончатся слезы.
– Прия, дай мне помаду.
– Ах, какая ты, вся в масле, скользкая, словно рыба, а пахнешь дамасской розой.
– А ты покажешь сегодня фокусы? Сплетешь гирлянду? Я принес цветы.
– Мама, я не хочу опять гулять, мне надоело!
– Красавица моя, я сегодня не один, с приятелем. Надеюсь, ты не против?
Бабу Кунвар рано стал опорой семьи, ее спинным мозгом. Звонили ему по каждой мелочи: «Бабу, приезжай, надо поговорить»; «Бабу, это правда или нет, по радио сказали, что керосин не будут продавать»; «Бабу, что мне делать, если меня уволят? Сейчас всех увольняют»; «Бабу, у сослуживца дочка сбежала с парнем, как им теперь вернуть доброе имя?» Он терпеливо разъяснял каждый вопрос, даже если тот не касался права. Кто мог подумать, что одинокий ребенок, о котором почти не вспоминали в хавели, превратится в такого важного человека?
Мальчиком Бабу Кунвар мало играл с кузенами. Он любил сидеть в комнате возле отцовской лавки и читать книги.
– Только не носи книги в чоук, солнце может испортить страницы, – строго говорил отец.
– А я и не ношу, – отвечал подросший мальчик из бирманского чемодана.
Он смотрел через открытую дверь, как играют в чоуке Тарик, Талика, Даниика и маленький братец. Стеклянные шарики кузенов расплескивали по стенам блики.
– А я и не хожу играть в чоук, папа. Когда ты будешь заказывать новые книги по каталогу?
– В конце месяца я заказываю книги, – неохотно отвечал Яшу.
Сын казался ему назойливым, а воспитание ребенка – женским занятием, возложенным на него несправедливо.
Яшу торговал в лавке, а Бабу Кунвар читал у двери во двор, когда тельце братца рухнуло на камни, встрепенулось и застыло в уродливой позе. В руке братец сжимал надкушенный липкий гулаб джамун. Бурые ручьи потекли в прожилки между камнями. Бабу Кунвар вышел, поднял глаза на барсати. Всюду было пусто, только яркое, чуть тронутое пылью небо стекленело над квадратом двора.
После того как полицейский побыл в доме восемь минут и ушел, Бабу Кунвар обследовал барсати. Он сразу понял, что братец не сам сорвался с крыши. Человек, который с таким вдумчивым вниманием играл в игры, метко кидал ножик в цель и ловко взбирался по приставной лестнице на галерею, не мог оступиться на широком заграждении.
Бабу Кунвар ползал по плоской крыше, пытаясь найти улики, как делали в книгах, заказанных по каталогу. Но не находил ни осколка лака с женских ногтей, ни волоска, ни отпечатков подошв. Только голый горячий камень, по которому бегают ящерицы и жуки.
Ночью, ворочаясь на циновке на полу в комнате отца, он анализировал возможных преступников и мотивы. Он знал, кто убийца, и догадался, что очередь за ним.
