Агниджита прислонилась к колонне из красного песчаника, заплеванной бурым паном. «Почему-то называют город розовым. Какой же он розовый? Красный. Как будто кожу козы наизнанку вывернули, а с обратной стороны – шерсть. Глупости, что его называют розовым, наверное, для туристов», – с раздражением подумала она.
Нежность к Айшварии сжала сердце женскими ногтями, покрытыми ярким лаком. Город шевелился сонно, серое небо плавало повсюду. Обезьяны бежали по перилам бесконечного балкона над галереей. Дворец Хава Махал смотрел на рынок ажурными окнами-джарокхами. Дворец казался хрупким, беззащитным под гнетом неба.
Агниджита сказала городу и самой себе свой план:
– Он здесь, мой любимый. Сейчас я увижу его, мы дождемся малика, отдадим чертов долг и уедем из крысиного гнезда. Мы пойдем к Бабу Кунвару и расскажем, как все было. Бабу Кунвар – самый справедливый адвокат в Дели.
Она ожесточенно заревновала Айшварию к красным городским стенам и воздуху Джайпура с запахом женщины.
Она думала, что, когда придет малик, она будет спорить, если нужно, драться с ним. Если золота не хватит, она сядет за стол и сыграет с ним в шахматы, она поставит на кон саму себя и выиграет Айшварию.
Она ждала, а базар шевелился сильнее, рожал себя самого, расслаивался и обтекал ее со всех сторон. Дорога наполнилась повозками, велосипедами, быками, кто-то привел стадо коз. Облако отступило к горе, небо стало ясным, подчеркивая рыхлую красоту коралловых зданий.
– Попей горячего, – сказал ей ночной провожатый. Он принес ей стакан чаю, молочная пена колебалась между его пальцами с въевшейся красноватой грязью.
Агниджита боялась оторвать глаз от дороги и, не глядя на рабочего, взяла стакан. Гул рынка ранил ее бессонную голову. Айшвария приехал на элегантной бирюзовой машине с серебристым лунем на капоте. Машина весело просигналила, разгоняя людей и быков, и тут же уехала, будто взмыла в небо. Что-то лилово-золотое сверкнуло внутри. Агниджите хотелось рассмотреть восхитительное пятно, она вытянула шею, но рынок безвозвратно закрыл автомобиль мешками и корзинами, потоком тележек и босоногой толпы.
– Ты зачем здесь, сестренка? – сказал Айшвария. Он источал сытость и здоровье, как свежевыпеченный раздутый пури[64], с которого течет масло.
– Мы сегодня уезжаем, я привезла золото. Мы платим твой долг и вечерним поездом едем в Дели, – скомандовала она.
– Ах, сестренка, – сказал он устало, – не надо было тебе ехать, ведь я же не звонил тебе. Мой долг давно уплачен, у меня все нормально.
Она крепко схватилась за столб, облитая равнодушием, как помоями.
– Но у тебя же я есть, – зарычала она. – Ты забыл, что говорил?
– Почему же, ты по-прежнему моя сестренка.
Она увидела, что он хочет уйти, что перламутровые фиолетовые веки томительно прикрыты, а за ними все чужое до дна. Нет даже тени любви, что текла в свете месяца по пыльным этажам хавели. Ей захотелось разгрызть красный песчаник до шерстяной изнанки. Прокусить Айшварии руку за то, что он приручил ее и забыл. Захотелось заполнить легкие дымом крепкой папиросы.
Айшвария увидел эту злобу в ее лице, смягчился.
– Пойдем, покормлю тебя, тут на крыше хорошая дхаба.
Его голос бросил ей картонный ящик с надписью «надежда», но внутри оказалось лишь несколько высохших крошек. Они поднялись в дхабу по узкой лестнице. Он купил ей кофе и овощные оладьи, пакоры, в густой подливе из нутовой муки.
– Покушай, сестренка.
Она была голодной со вчерашнего утра.
– Я сделала все, как ты сказал, все эти месяцы училась, сдала растреклятый экзамен! Я привезла золото, сегодня мы уедем в Дели, – сказала она, теряя уверенность на последних словах. Они прозвучали, как скуление волчонка, попавшего в капкан.
– Сестренка, – сказал Айшвария, и в его голосе она услышала прежнюю заботу. – Я горжусь тобой, и ты вернешься в Дели. Ты будешь учиться, станешь знаменитой. У тебя есть дела в Дели, а у меня в Дели нет дел.
– А я? – прохрипела она голосом мужчины, никак не веря в простую правду его ответа.
Айшвария стал строгим и серьезным:
– У меня появились дела в Джайпуре.
– Эта раскрашенная старуха в машине? – закричала Агниджита, ее острое лицо стало уродливым. Люди обернулись на них, а ветер подхватил слова и стал метать между красных стен базара, как кусок тряпки.
