– Тише, сестренка, замолчи, – сказал Айшвария, – оставь себе достоинство. Так же, как я спасал тебя от бханга, она спасла меня от одиночества. Мама ушла, ее хозяин отправил меня в этот город, где я никого не знал. Стояла грустная ночь. Она позвонила по телефону малику, и я поехал. Она ждала меня в гостинице. Она была уставшей и красивой. Ее не любят здесь за смелость: она держит магазины тканей и справляется без мужчин. Мы разговаривали целую ночь о судьбе людей и наших судьбах. Мы не заметили, что рассвело, и кабадивала[65] уже катит свою тележку, кричит в жестяной рупор. Мы вышли на балкон посмотреть, много ли старья он собрал, но вместо утренней улицы увидели друг друга особенными глазами. На следующую ночь я опять приехал по ее звонку, и так продолжалось все это время. Она заплатила хозяину, дала мне работу у себя в магазине. Пока я живу здесь, с парнями, но скоро перейду в комнату. Скажи теперь ты мне, сестренка, должен ли я ехать в Дели?
Глаза Агниджиты были сухими. Она разом повзрослела и изменилась так, будто ей только что сделали аборт. В дхабу на крышу поднялась девочка, а из-за стола должна была уйти взрослая женщина.
– Я поняла тебя, брат, – сказала она хриплым голосом. – Я не знала о твоих делах. Теперь я ухожу.
На хинди нет подходящего слова, которое бы значило «прощай». Есть слова: «хорошо, увидимся» или «я уйду и вернусь». Потому она сказала на урду:
– Алвида, прощай.
Она поднялась и пошла к лестнице. Утренние посетители думали: «Некрасивая с таким парнем! Ему бы в кино сниматься, а не сидеть в нашей дхабе». И всем до одного казалось, будто она забыла что-то на деревянной табуретке у столика. Хозяин дхабы даже привстал на носочки посмотреть. Но табуретка была пустой.
Она ничего не забыла, и золото было при ней. Там, где пакет прижимался к груди, рыжая кожа вспотела. Она ничего не забыла, просто та девушка, что сидела за шатким столиком, мгновение назад умерла. По лестнице спускалась новая девушка, которая никогда не будет скулить о прошлом и валяться в ногах у того, кто ее разлюбил.
Как дно жасмина иногда отдает табаком, так и Джайпур удерживал в глубине привкус зрелой женщины. На перроне у поезда Агниджите почудилось, что это запах женской крови, тряпок, которые тетя не разрешала выбрасывать в мусор, а заставляла закапывать за огородами возле Ямуны.
Сиротство подступило к Агниджите с четырех сторон мира. В поезде была давка. Она нашла уголок на третьей полке, свернулась там, обхватила ноги худыми руками. С другой стороны полки усадили ребенка. Люди ели внизу, говорили, за перегородкой кто-то спорил. Без конца сновали торговцы, обходили ноги людей в проходе. Поезд шатался.
«Вот и все. Был у меня один человек, только один в целой стране, и я его потеряла, – сказала себе Агниджита. – Продал ты себя, братец. За полпайса продал. Прощай, алавида».
Тут же на эти мысли набегали другие: «Сама я виновата, нужно было сразу идти к Бабу Кунвару. Разве бы он прогнал их? Тетя бы орала, конечно, но привыкла бы через пару недель. Сама виновата, и нет теперь у меня никого».
Нежность и ненависть сменяли друг друга под стук колес. Из открытого окна в глаз попала песчинка. Агниджита расковыряла веко, вытащила ее, слез не было.
Агниджита вспомнила, как ей выговаривали в детстве: «У тебя большой рот, постоянно попадаешь в неприятности с учителями, из-за тебя позор ложится на голову Аситварана». С младшим Аситвараном они учились в одном классе, но ходили в школу разными дорогами. Она считала, что брат стыдится ходить с ней, на самом деле он просто хотел играть по пути с мальчишками. А она всегда была одна, только высматривала, чья она.
Она, как в детстве, смотрела на людей с верхней полки. Искала глазами мать с отцом. Может быть, вот эта женщина с длинной косой, ведь ее кожа так же отливает рыжим и блестит? Или вот тот человек, что жадно и быстро ест руками рис с пальмового листа, разложенного на коленях? Может быть, нищенка, которая скулит грустную песню в проходе? Может быть, вот эти, с размазанными по лбам метками, поставленными в храме? Или те, что уснули, и головы их болтаются? Может, вот те, что сидят, лежат, мучаются в проходе?
Целый поезд, весь народ в разноцветных обмотках с серыми ногтями, с испачканными паном зубами, плюющие этот пережеванный пан на пол, становились ее родителями. Их кровь текла внутри ее вен.
По ее угловатому телу текла кровь цыганки племени калбелия и нищего мальчишки, который родился возле станции Ананд Вихар – лучшем месте для воров.
Ананд Вихар – столпотворение конца света. Люди бегут с автобуса на поезд и обратно. Рядом лежит граница с Уттар-Прадеш, полицейские месяцами спорят, на чьем участке случилась кража, банды перекупают полицию. Идут бесконечные войны за автовокзал.
