– Я очень сильно скучала, – ни к чему. Может быть, ему безразлично, и он по ошибке пишет. Может, он с другой, хочет посмеяться. Сейчас пришлет свадебную фотографию.
– Привет, – сообщение летит по просторному проспекту Толстой-марг, мимо высоток семидесятых с громоздкой геометрией форм.
Копится смог за пыльными стеклами и бетонными вставками под старинные решетки-джаали. Мы проводим дни на гулких этажах. В городе не осталось тех, кто видел бы нас. Так, несколько ночных рикш и бездомных заметят под сводами эстакад и тут же забывают. Дели охвачен эпидемией спешки.
Начинается любовная переписка. Ответы снуют вдоль магистралей. Машины плывут, как лососи на нерест. Из-за дыхания столицы небо окрашено бледно-коричневым. Сотни одиночек движутся во все стороны, сообщение огибает их. Пролетает мимо Чандины – крепкой девушки в коротких шортах и футболке, похожей на гипнотическую рыбу из-за голубых линз в глазах.
– Хорошие вы, хорошие, ждали меня? – Чандина проходит мимо бетонных крыльев зданий в проулок, под круглые тени деревьев арджуна. Навстречу бросаются белая собака – жена и рыжий ее муж. Собаки бегут по мягкому ковру из цветов и листьев, которыми засыпана желтая земля. Рот белой растянут в кривой улыбке, она волочит тяжелые соски. Собаки лижут голые ноги Чандины, ее ладони. Она кормит их из пакета жареным мясом. Кроме собак, у Чандины нет друзей на Толстой-марг.
Она идет в ворота кондоминиума. Охранник в форме хаки на пыльном пластиковом стуле провожает Чандину осуждением: она позор этого жилого комплекса. Она позор также в Маджну-Ка-Тилле, откуда ее отселил отец за то, что Чандина стала пятном в глазах соседей – монахов, торговцев чаем и хозяев кафе.
Внутри подъезда скопилась вязкая испарина. Чандина поднимается на лифте на десятый этаж. На стене возле ее двери свежие надписи фломастером: «рэнди» – проститутка, «чамак чало» – что значит «любовь моей жизни», «жаркая девочка», и подразумевает оскорбление женской скромности. До этого здесь уже было выцарапано: «бхенчот» – сестра-бастард и невероятное «габрхапаат бети» – дочь выкидыша. Людям не нравится, что одинокая девушка живет в кондоминиуме.
– Сами выкидыши! – Чандине хочется плакать много дней из-за всего, что на нее навалилось. Но она чувствует мирный аромат сестры – летучую рисовую муку, и заходит в этот уютный запах.
Они с сестрой пообещали быть друг другу мамами. В то утро, когда небо разложило возле Ямуны облака, слышался стук барабанов в храме, разговоры торговцев. Они играли на крыше с поломанным грузовиком двоюродных братьев, уже ненужном им. Братья стали подростками, им нравился крикет на пустыре. Девочки оставили грузовик и тоже выросли за несколько минут, глубоких, как дно реки.
Они спустились попить молока яка, которое всегда покупал для них дядя у соседей-тибетцев. Яки паслись возле огородов у реки, дядя водил девочек посмотреть. Он всегда возился с ними. В этот раз он раскинул руки, когда они сбежали вниз, но не для того, чтоб поднять и закружить.
– Не смотрите, не смотрите.
Но они все равно посмотрели: под огромным вентилятором на маминой дупатте, в ее одежде качалось что-то вытянутое.
– Отведи их к Тензинам, – крикнул он тете.
Тензинами звали соседей-тибетцев: мужа и жену. В общине изгнанников, жертв Тибетского восстания, мальчиков и девочек называли одним и тем же именем четырнадцатого Далай-ламы. Тетя схватила их и потащила.
– А где мама? Где мама? – закричали сестры.
– Мама ушла.
– Когда она придет? Куда она пошла?
– Девочки, она совсем ушла.
Девочки не могли понять связи между уходом мамы, красивой и нежной, с тонкими руками медного цвета, и зеленой тряпичной куклой на потолке.
– Тогда ты будешь моей мамой, а я буду твоей мамой.
Обещание получалось выполнять только у Нандины Чан. Чандина Нан почти всегда была дочкой, кроме случая с любовным джихадом, пожалуй.
Вот и сейчас Нандина уже подмела пол, поставила вариться чай в кастрюле и загрузила стиральную машину. Она сидела на красном диване с лакированными подлокотниками, который привез дядя из квартиры умерших родственников. Стиральная машина гудела и стучала об пол.
– Он ответил, – сказала Нандина, потрясла в руке телефоном сестры, – он приедет и поможет нам. Я сказала: «Слушай, братец, вспомни стыд, ты сам сын женщины».
Чандина рухнула на диван. Широкая спина дернулась, изгибы позвонков выступили под футболкой, разноцветные косички зашевелились как живые. Голова, обритая на висках и затылке, казалась болезненной.
– Мы все сделаем, сделаем, – сказала сестра. – На, переоденься в приличное.
Нандина дала сестре пакет с хлопковым летним сари с красно-синими размытыми линиями, похожими на смешанные крови. Она оставалась спокойной и уверенной, как будто имела многолетний опыт решения разных проблем. Аккуратная, с гладкими волосами, вставленными в круглый шиньон, в белом камизе с синим узором, в тонких красных шальварах, узких у икры.
