Тайные любовники вы спите, обнявшись, на самом краю кровати. На сайте отеля было написано: «дружелюбен к парам», вот вы и пришли. На стекле видны ваши имена, написанные пальцем. Утром вы покинете эту комнату и одновременно навсегда останетесь в ней. Тени влюбленных мира вечно живут в гостиничных номерах. Не угасает страсть в городах, выстроенных в памяти. Вы спите, а вокруг комнаты – бездна, иной потаенный мир, которым становится Дели после заката.
Яркие огни над зданием парламента беспомощны против глубины этой ночи. Дымная коричневатая темнота течет по старым кварталам. Горят костры в трущобах под мостами, трепещет ветошь. Человечий дом построен, как гнездо, в опоре линии электропередачи. Кто-то забрался в него, крепко зажмурил глаза, закрыл руками уши.
Крик девушки тонет в густых зарослях, клубящихся в бесконечность. Острая звезда бежит за рикшей, умоляет о помощи. Будет ли исход у боли? Будет ли исход, даже если бестелесные наши сущности скручивает в петли? Где конец и где же было начало?
Консьерж сидит в темном дворе, смотрит на желтую точку окна на исполинской стене. Он слышит шорох такси в переулке, от которого просыпаются и лениво лают собаки.
Подъехал молодой мужчина.
– Вы куда? Ночь уже.
– Я к двоюродным сестрам.
– Какой стыд для нашего комплекса, – бормочет консьерж.
Мужчина ступает по дну кондоминиума. Завтра на работу, держать бы голову ясной. Но дааяны пишут свои сообщения, разрывают телефон на клочки, они звонят. Конечно, он тоже виноват, поступил непредусмотрительно. Глупо теперь, когда с отъездом в Канаду уже решено, когда папа приложил столько усилий, потратил столько денег на агентов, на визу.
Он оставил дома вместо себя на кровати джинсовую куртку и гитару, накрыл одеялом. Крался, чтобы не услышали родители. За балконом гудела ночная магистраль, шторы в гостиной наполнились ветром. «Сестры-дааяны, – подумал он в который раз, – так подставляют меня. А не поехать, позвонят в полицию, сделают справки. Будет страшный скандал». Он очень аккуратно и медленно открыл дверь в подъезд, где мы висели с отяжелевшими от горя телами.
Любовь живет и плавает по реке боли. Чандина то заползает на красный диван, то скатывается вниз. Она прижимается лбом к полу, обхватывает себя руками. Надеется, он приедет, может быть, сердце дрогнет, и он останется с ней.
Ужасный воздух внизу живота разросся шипами, куда ни ляг, как ни тужься, он не выходит, да это и не воздух, а кровь, настолько острая и густая, что ее не протолкнуть. Квартирка – маленький колодец, вырытый в темноте. Желтый свет щиплет глаза, окрашивает диван и голые стены, узкую кухню без двери, где Нандина кипятит воду для грелки.
Человек на соседнем балконе говорит громко, будто пребывает внутри их квартиры. Его голос назойлив.
– Эй, дядя, потише, – выглядывает в окно кухни Нандина, – голова уже болит.
– А я всегда думал, у таких, как вы, болит что-то другое, – отвечает сосед, но заходит к себе. Ночной город порождает непрерывный звук, густой и величественный.
Дверь не заперта, чтоб соседи не услышали, когда он придет. «Бывший» – слово напоминает оскорбления на стене, «чамак чало», «бхенчот». Гудит лифт, он заходит и видит Чандину на полу, свернувшуюся калачиком: новорожденный щенок на дне картонной коробки.
– Где у вас одеяло?
– Возьми в шкафу.
Он укрывает ее, садится рядом на пол, гладит по плечам, по спине. Она слабо улыбается: какое счастье, любую боль можно терпеть ради этого.
– Яд, а не таблетки, – обиженно говорит он Нандине. – Заплатили шесть тысяч рупий плюс четыреста за консультацию. Многие врачи просто выписывают рецепт, и это стоит пятьсот рупий. Но наш врач так не сделал. Ну а кто бы отказался заработать?
Судороги сотрясают Чандину. Сестра приходит с грелкой.
– Мне нужно в комнату для мытья, – говорит Чандина сухими губами.
Ей стыдно сказать при нем слово «туалет». Они отводят ее, некрасиво согнутую. Гипнотическое лицо искажено и еще сильней похоже на рыбье. Но даже теперь на него хочется смотреть: оно некрасиво в боли, оно завораживает.
Они с Нандиной остаются возле двери и стоят, поглядывая друг на друга. Эти взгляды притворно многозначительны.
Живот и бедра Чандины разрывает от толчков колючей крови, но она счастлива от его близости, от этой тайной ночи, которую они проводят вместе. Любви все равно, что происходит.
В туалете свет зеленоватый, а в узком окне остановилась тьма, жирная, как масло. Крови столько, что она окрашивает стенки унитаза. Чандина вскрикивает, потому что видит полупрозрачную кожу, крошечные пальцы. Фиолетовые перламутровые веки распахнуты, и черные глаза смотрят со дна чаши.
Чандина застонала уже не от боли, а от мгновенной гибели всего светлого, что было в ней. От жалости к маленькому незнакомцу, которого она не смогла защитить, и от шрама, который никогда не заживет. Ее вырвало на пластиковое фиолетовое ведро, на кафельный пол.
Они оба вошли, и Нандина закрыла рот рукой:
