– Нам ведь врач ничего подобного не говорил. Нет, он не сказал, что так будет. Даже в интернете не было так написано. Нажми, пожалуйста, – сказала Нандина. Он нажал смыв, покачиваясь от стрелы, выпущенной из узкого окна демонами-ракшасами.
Сестра умыла Чандину, сказала прополоскать рот. У нее бешено стучали зубы. Он отвел ее на диван, подул на опухшие от слез глаза, приподнял большое опустевшее тело, начал укачивать, как ребенка. Даже поцеловал ее косички, чувствуя, как от головы несет. Потом Чандина уснула, и он накрыл ее одеялом.
Нандина сделала ему чай. В глазах у обоих пульсировало безобразное лицо зародыша на дне кровавой чаши.
– Ужасно, – сказала Нандина, – чертов кошмар, я не знаю, как мы забудем. Никогда никому не будем про это говорить.
Он кивнул и вызвал такси, голова шла кругом. Он вышел на лестницу, любовь приподнялась на слабых руках и поползла за ним. Она пыталась что-то сказать, но рот ее был заштопан. Тихий шорох уходящей ночи заглушил слабый стон. Он вызвал лифт, любовь медленно ползла, оставляя за собой прозрачный липкий след. Лифт подъехал, дверь закрылась перед бесцветными глазами любви.
Он вышел на улицу, любовь смотрела из-за решетки окна на лестнице. Соскальзывая на пол от слабости. Прозрачный альбинос в утреннем свечении.
Консьерж пробормотал ему вслед:
– Всю ночь провел в паскудной квартире. Раньше были старосты кварталов, такие дела бы так просто не прошли.
Над самой дорогой в коричневом мареве загорелась горячая небесная плоть. Он подумал, что в этой ночи, кроме отвратительного, случилось и тонкое неуловимое, оно связало его с сестрами навечно, сделало родными. Он понял, что очень любит Чандину, как любил тогда, в Джайпуре, куда они сбежали на сутки, наврав, что едут в командировку. Но думать об этом дальше не имело смысла: отец столько для него сделал, вывернул наизнанку столицу ради его карьеры.
Любовь поискала его глазами, с мольбой посмотрела на крыши, на белый выступ Коннот-плейс, видный с лестничной площадки, и рухнула на пол подъезда. Стены домов на Толстой-марг окрасились солнцем.
Он вернулся домой, родители спали в своей комнате. Всюду стоял теплый шафранный свет. Цветы на маленьком балконе отбрасывали тени на блестящий пол. Он мгновенно уснул на чистой узкой кровати. Потом проснулся, заблокировал номера обеих сестер и снова провалился в сон.
Щенки удались в мать – настоящие полярные медвежата. Белая собака прятала их в зарослях между домами, но щенки выползали и неуклюже ковыляли по земле, усыпанной цветами и листьями. Чандина принесла им молоко, когда новые схватки железным кольцом сжали живот. Из-под коротких шорт потекло по ногам.
Таблетки не помогли до конца, внутри плавали клочки, обжигая напряженную матку. Она потащила себя домой. Лифт никак не приезжал. Тогда она поднялась на лифте для слуг, в котором не выветрилось зловоние от мусора, позвонила в Маджну-Ка-Тиллу на домашний телефон. Сестра тут же приехала.
Снова Чандина ползала возле красного дивана. Нандина взяла ее телефон, звонила ему, бывшему, абонент был недоступен. Она звонила доктору. В клинике ответил полицейский и сказал, что доктор арестован за аборты по признаку пола. У Нандины сдавали нервы, но она не показывала этого сестре. Она обещала быть матерью и держала обещание. Выходила в подъезд, клялась Чандине, что дозвонится, плакала, выкуривала сигарету и возвращалась как ни в чем не бывало. Когда поняла, что трубку не возьмут нигде и никогда, то позвонила дяде, брату отца, который всегда их любил и называл: «Мои светлячки, мои павлины».
Она рассказала ему все, рыдая в трубку. Через минуту деньги были на ее карточке, через час дядя вез их на УЗИ.
– Я убью его, кожу сниму на глазах его матери. Будь моя воля, никогда не отпустил бы тебя из дома. Родная моя, попала в такую беду.
– Я думала, ты будешь меня ругать.
– Ты просто моя маленькая девочка, мой светлячок. Мы все ошибаемся в жизни, а ты осталась совсем одна. Это наша общая вина. Но вы должны были мне рассказать сразу, не заниматься всем этим. Это очень опасно. А теперь говорите, где живет этот ублюдок? Я уничтожу его вместе с семьей! Его мертвые будут рады, что умерли.
– Мы не знаем, – сказала Нандина, ей, как в детстве, захотелось упасть в надежные дядины руки, забраться к нему на плечи и бежать через огородики к Ямуне, знать, что он никогда не уронит.
– Имя, фамилия, где работает?
– Он собирался в Канаду, дядя, – слабым голосом сказала Чандина, – он уехал уже, наверное.
Дядя взвыл от бешенства.
– Как же ты позволила так обидеть себя, светлячок? Ты такая же, как твоя мама, – его ярость была такой сильной, будто от него только что отрубили кусок его самого.
Он отвез их в хорошую клинику, там сделали вакуум, убрали обжигающие клочки. Потом дядя купил фруктов в лавке, лекарств в аптеке, и, не зная, как еще сгладит положение, купил браслеты в виде бус из камней и серьги.
Еще несколько дней внутри Чандины лежала огромная змея, она расправляла кольца, ползала в тесноте матки. Чандина ходила, широко расставляя ноги.
