В первые дни непривычные к работе девчонки чуть не плакали от усталости, которую вечером как рукой снимало. Хотя я гонял всех на совесть — ведь нам был установлен план, и его следовало выполнить, — ко мне не относились как к надзирателю. Я привез магнитофон (только что купленный, благодаря Иванякову), гитару и вечерами становился душой общества. Одной маменькиной дочке по имени Люда работа давалась особенно трудно. Если бы я действовал по пословице: «Не ищи жену в хороводе, ищи в огороде», мне следовало бы обойти ее стороной. Но, смотрю, никак не справляется дивчина с заданием, обгорела вся, а еще ей полоть и полоть. В нашем Чайкине я таких чудачек не видел, даже любопытно стало. Помог ей дополоть грядку. Она оказалась родом из Воткинска на Каме, родины Чайковского, даже музыкальная школа, где она училась, была прямо в Доме-музее Чайковского. Когда Люда окончила 8 классов, ее семья переехала в Днепропетровск. Здесь она окончила механический техникум и теперь работала в КБ «Южное». 19 июня у Люды был день рождения, и я преподнес ей охапку красных роз — ради такого случая разорил клумбу перед правлением колхоза. Через год мы поженились, и вот уже почти сорок лет мы с моей русской женой неразлучны.
Год между нашим знакомством и свадьбой дался мне непросто. Мы ссорились, мирились, опять ссорились и опять мирились. Людмила, как на грех, оказалась заядлой театралкой, но у меня, я уже говорил об этом, не было приличного костюма повести девушку в театр, так что вместо театров я устраивал «походы по родному краю». Я долго не мог придумать, как сделать Люде предложение, и однажды представил ее кому-то: «Знакомьтесь: Людмила, моя невеста». Люда страшно изумилась, но от меня не ускользнуло, что ее изумление было радостным.
Ракетостроение, которому я отдал 30 лет, до того как уйти в политику, было идеально советской сферой деятельности — то есть наднациональной. Погруженность в эту сферу естественным образом формировала у меня и моих коллег наднациональный настрой. Нам казалось, что по-настоящему важными являются лишь глобальные политические и военные задачи СССР, решение которых во многом зависит непосредственно от нас. Внутрисоветские, да и мировые, проблемы более низкого, на наш взгляд, уровня выглядели по сравнению с ними мелочью. Бытие определяет сознание.
Полностью погруженный в эту сферу, я поневоле забывал, что на нее приходится сравнительно небольшая (хоть и важная) часть жизни моей родной Украины. То, что в «остальной» жизни царила и усиливалась языковая несправедливость, я стал замечать только в 80-е годы. А заметив, увидел обратным зрением многое, чему раньше как-то не придавал значения. Вероятно, я повторил ход мыслей своего забытого однокашника, который еще на третьем или четвертом курсе пытался выяснить у преподавателя марксизма, почему русский язык «немножко вытесняет» украинский в Украинской же ССР. Мне сразу вспомнились большие торжественные заседания в Киеве, проводившиеся непременно на русском языке и речи высших украинских партийных руководителей, в которых непременно, хотя и без видимых причин, содержались нападки на «украинский буржуазный национализм». Если вы заглянете в Конституцию Украинской Советской Социалистической Республики, то увидите, что ее составители запамятовали указать, какой язык является в Украине государственным. Они не написали, правда, что таковым является русский. Тема государственного языка Украины была вообще обойдена.
Меня ждало еще множество мрачных открытий. Одним из них стал Голодомор. Про «голодные годы» я кое-что слышал от матери, но на ее памяти, начиная с гражданской войны, их было столько — а голодные 1946–1949 годы были уже и на моей памяти — что она никак не выделяла специально 1932-й (когда родилась Вера) и 1933-й. Впервые подробности про эти страшные годы я прочел не у украинского, а у русского писателя Михаила Алексеева, году в 1981-м. В журнале «Наш современник» печатался его роман «Драчуны», там речь шла о голоде в его родном Поволжье. 1932—1933-й были урожайными годами, но «заготовители» выгребли все, включая посевное и фуражное зерно, и зимой люди начали умирать один за другим, а у живых не было сил копать могилы. Мне казалось, что я читаю про блокадный Ленинград. Из 600 дворов (а «двор» — это могло быть и 10 человек, и даже больше) в 450 не осталось, после двух лет голода, ни одного человека, а в остальных 150 — по одному-два. В брежневское время Алексеев не мог прямо написать про вооруженные заслоны, не дававшие крестьянам уйти в город и тем спастись, но у него есть достаточно ясные намеки на это. Так было во всех хлебосеющих районах СССР, но Украине досталось больше других — наши исследователи доказывают это с цифрами в руках.
