Короче говоря: декабрист Яков Драгоманов от царизма не претерпел никаких репрессий (если не считать знаков отличия). А на лжи об этих репрессиях воспитывалось молодое поколение революционеров — Украинка, ее братья, сестры и многие другие. И сегодня Забужко, как ни в чем не бывало, наводит тень на украинский плетень: "Михайло Драгоманов уважав себе прямим спадкоємцем "українського декабризму" — Товариства об’єднаних слов’ян, членом якого був уже його дядько, а Лесин двоюрідний дід — померлий на засланні прапорщик Полтавського полку Яків Драгоманов. "Вимкнене" з цього генеалогічного ланцюга, ім’я Українки "погасає", тратить усю свою смислову стереоскопічність і робиться пласким, таки справді, наче графа в анкеті. Час тепер повернути йому його загублену "четверту координату" — діахронічну, "вглиб" історії, — та поглянути очима самої Лесі Українки на її "предківський спадок" — зокрема й на всіх тих "подданных русского императора", які, з точки зору панівної й до сьогодні історіософської доктрини, кажучи словами незмінно в цьому питанні уїдливого І. Франка, "з давен-давна любили бігати на службу чужим богам" (10, 348). Что любили, то любили. Тут "каменяр" был прав. Забужко тоже хорошо сказала: "Нашему лесезнавству досі бракувало як раз виробленого погляду на історію родини Драгоманових-Косачів як на модельну для всього українського визвольного руху XIX ст. (декабристи, старогромадівці, радикали і т. д.)" (10, 440).
А братья Драгомановы могут служить моделью для характеристики украинского общества первой половины XIX века. Брат Алексей верой и правдой служил царю и Отечеству. Брат Петр также. Не забывал он и о Творце. Вот, например, помещенные им в русском журнале "Стансы (из Ламартина)":
Творец! Благословлю тебя моей хвалоюПод кровом тишины и в шумных городах,На злачном береге, на пенистых волнах,При скате солнечном и с утренней зарею.Природа мне гласит: скажи, кто этот Бог?Он тот, — кто жизнь всему созданию вдыхает,Он тот, — чей шаг один вселенну измеряет,Он тот, — кто солнца огнь в тьме вечности зажег.Он тот, — кто естество извлек из запустенья,Он тот, — кто на морях вселенну утвердил,Он тот, — кто хлябям их пределы положил,Он тот, — кто создал день от дивного воззренья.Он тот, — пред кем ничто сегодня и вчера,Кто вечен в бытии своем животворящем,Безмерен в будущем, протекшем, настоящем,В чьей длани движется всей вечности пора.Так, это он, мой Бог! Мой голос воспеваетСтократ величие небесного Царя,Как арфа на стенах святого алтаря,Доколь надежды луч страдальца согревает.У брата Якова были другие стихи. Сначала он увлекался гражданскими мотивами, о чем свидетельствует его стихотворение "Греция":
О, Аристидов век, о, век Алкивиада!Отчизна Пиндара, Сократа, Мильтиада,Отчизна славы и богов,Свободы, доблести, умов!Но, судя по стихам "К моему гению", душевного покоя не имел:
Напрасно, добрый гений мой,Ты, мне даря святые вдохновенья,Дружишься с грустною и сирою душой…И для чего радушный твой привет,Когда в твою безбрежную обительТоска души один путеводитель,Яд зависти — один тернистый след,Мечта бессмертия — химерная отрада,Убожество — печальная награда?!Стихотворение лирическое, а следовательно — автобиографическое. И написано было, очевидно, уже после того, как Яков (благодаря брату Алексею) отделался легким испугом при расследовании деятельности декабристов.
