– Посиди здесь, я сейчас, – и выскочил из горницы.
– Ну что… паскуда? Свиделись? – спросил этномутант, приближаясь к Косте, засунув руки в карманы.
Было в нём что-то гнилое, несозревшее, а так и завядшее в самом начале роста.
– Что-то не припомню, – ответил Костя, прикидывая, как ему уклониться, если ударит.
– А ведь это ты в меня стрелял, – поведал этномутант.
Сразу было видно, что он торопится до возвращения Каюрова.
– Не помню.
– Вот сюда, в бедро.
– И что, уже зажило?
– По касательной прошло.
– Повезло тебе, – сказал Костя.
– Зато тебе – нет! – и ударил его слева в лицо чем-то железным.
И опять мысли у Кости потекли легко и приятно, словно им не было предела, только имели они почему-то привкус солёной крови.
***
– Героинщик! – закричал с порога Каюров. – Сифилитик! Хочешь мне операцию сорвать?! – Он подскочил, наклонился и пошлепал Костю по щекам. – Убил, сволочь!
– Да что ты… что ты… Зосим Степанович – оправдывался Балаков, пятясь и опрокидывая стулья, – журналюга просто психует. Слабаком оказался.
– Смотри, если убил, кишки намотаю, – предупредил Каюров.
От волнения он дышал тяжело и часто. Короткие пальцы сжимались в кулак. Сел за стол и налил себе водки, меча на Балакова молнии.
– Мне нужна национальная идея, а не мертвый журналист. Какой от него теперь толк! – он кисло посмотрел на Балакова. – Убил, подлюка! Сволочь! Садист! Точно убил! Давай лечи! – он изловчился и пнул Балакова, но не достал.
Костя застонал, приходя в себя. Балаков, который стоял у широкой двери, готовый дать стрекача при ухудшении ситуации, обрадовался и показал длинные, узловатым пальцем, как Иисус на отступника:
– Ну вот видишь, дядя Зосим! Я же говорил – психует.
– Смотри Васька, намотаю я тебе всё-таки кишки на кулак, доведешь ты меня до греха.
– Не сомневайся, Зосим Степанович, кто ж знал, что он такой хлипкий. Я к нему всего один раз-то и приложился.
Балаков, опасливо косясь на Каюрова, плеснул в лицо Кости самогона. Костя закашлялся. Ему показалось, что идет дождь. Потом он вспомнил, где находится и попытался подняться. На фоне окна стоял кто-то знакомый со стаканов в руке и внимательно смотрел на него.
Балаков небрежно подхватил Костю под руку и, всё ещё испуганно поглядывая на Каюрова, театрально усадил Костю на лавку. Комната сделал пол-оборота, из-за чего Костя снова едва не упал на пол, но вдруг остановилась и сделал пол-оборота в другую сторону.
– А-а-а… это вы… – произнёс он, узнав якута. – Пытать будете?
Каюров поморщился. Он давно знал, что запутался, свернул не на ту дорожку, но возвращаться было поздно и не имело смысла, получалось, себе дороже. «Оранжевые» не простят, а в родной Якутии не поймут. Да и врагов много развелось. Стоит потерять власть, как они навалятся, тяжело думал Каюров и заливал горе водкой. Терять ему было нечего, поэтому он, как в омут головой, бросился помогать американцам дискредитировать Россию. Авось что-нибудь да выгорит. Авось их власть всё-таки удержится, тогда поживём на заморских харчах. Эта единственно здравая мысль, которая грела его последние полгода, заставляла его дышать и двигаться. Выбора не было.
– Ну что? – Каюров самолично развязал Косте руки. – Согласен или нет? А то у меня, видишь, какие молодцы? – он оглянулся на Балакова, который стоял за его спиной и с тупым равнодушием, выставив челюсть вперед, смотрел на Костю.
У Кости, несмотря на дикую боль в щеке, едва хватило выдержки не рассмеяться. Высокий и тощий этномутант и маленький, круглый якут – как Пат и Паташонок.
– Костоправ ваш… – произнёс Костя, выплюнув на пол кровь и зубы, – редкостная сволочь…
– Но-но… – подался вперед Балаков, – не зарывайся!
– Остынь, Васька! – прикрикнул Каюров. – Выйди посмотри, кто там ещё приехал.
Действительно, во дворе скрипела новая телега. Раздались тревожные голоса. Забегали и залаяли собаки.
– Зосим Степанович… дай мне его!.. Дай порвать!
Его обычно тупое выражение лица вмиг сменилось чувством превосходства, которое бывает у садистов в минуту сокровенных желаний.
– Я говорю, выйти, паскуда, пока не рассвирепел! – заорал Каюров и так ударил кулаком по столу, что стаканы опрокинулись и пролилась водка.
– Хорошо… Зосим Степанович, хорошо… – испугался Балаков и выскочил из дома.
– Видишь, с кем приходится работать? – Каюров налил в стакан водки и пододвинул Косте.
Костя сидел, разминая запястья, и думал, что сейчас разбежится и прыгнет головой в окно, и будь что будет, но сил не было. Он ощупывал языком десна. Два зубы слева оказались выбитыми. Щека распухла и казалась чужой.
– Но других нет. Зато предан, как собака, и до конца со мной пойдёт. Я его в Новосибирске на вокзале подобрал ещё пацаном. Беспризорничал Васька. Он за меня действительно порвёт кого хочешь, потому что у него психики нет. Оставил он психику в детстве. Будем работать или нет?
– Будем… – произнёс Костя.
Торчащие из десны осколки зубов то и дело впивались в щеку. Говорить было больно. Поворачивать голову тоже было больно.