В феврале 1944 года после многочисленных просьб место формирования дивизии было перенесено на территорию Германии в лагерь в Нойхаммере (Силезия). Переезд был сопряжен с преодолением многих трудностей. Не хватало грузовиков и опытных в перемещении военного имущества людей. В течение трех недель всю дивизию перевезли на новое место дислокации 30 эшелонами. Этот опыт переброски также пригодился дивизионникам впоследствии.
Сам Нойхаммер был немецким гарнизонным комплексом с просторными казармами вермахта, огромными полями для артиллерийских стрельб и пехотных меневров. Во время войны, когда потребности армии возросли, командование передало в подчинение начальника полигона и бывший лагерь военноплённых — комплекс деревянных бараков за колючей проволокой. Бараки эти были построены на песке. Песок был бедой Нойхаммера. Он ощущался везде — на зубах и в волосах солдат, в их винтовках и в стволах орудий. Избавление от песка шло круглосуточно, но этот противник был непобедим.
Лагерь деревянных бараков делился на три части. Лучшая часть состояла из крепких и теплых бараков, между которыми были проложены асфальтовые дорожки, в умывальниках имелась горячая и холодная вода, туалеты были размещены в укромных местах и оборудованы сливом. В этой части лагеря размещались штаб дивизии, лазарет (затем госпиталь), склад обмундирования, продуктовый склад и оружейная. Здесь же находилась и площадь для богослужения. Вторая часть лагеря именовалась «Гинденбург-лагер».
Бараки были неплохи, однако асфальта и площади здесь не было, но между строениями росли высокие и стройные сосны.
Третья часть лагеря — «Цайссау» — размещалась в двух километрах от главного лагеря за сосновым лесом. Здесь бараки стояли на песке, без какого-либо фундамента и ранее служили для концентрации советских военнопленных. Здесь же невдалеке было кладбище для убитых в плену. В братских могилах насчитывалось до 4 тысяч жертв (в каждой). Близ кладбища стояла и стена, возле которой происходили расстрелы. Новые бараки, построенные в этой части лагеря, стояли на высоких столбах, однако постоянно перекашивались. Происходило этот потому, что строили их на могилах тех самых военнопленных, зарытых в песок. Трупы разлагались, и столбы-основания бараков разъезжались. Воду в этом районе нельзя было пить из открытых источников, и ее привозили на автомашинах. Воду для кухни брали из колодца, выкопанного близ лагеря, но и из него вода шла жирная. Туалет был оборудован в 200 метрах от лагеря, и водили к нему солдат строем, но только по «большой нужде». Нужду малую будущие освободители Украины справляли в песок, когда их никто не видел.
Трагическое для украинских военнослужащих положение сложилось в учебно-запасном батальоне (затем развернутом в полк). Его командир штурмбаннфюрер СС Кляйнов являлся как бы «филиалом» Фрайтага со всеми его безумиями. В полку им не было сделано ничего. Люди не были разбиты по ротам. Командиром 1-й роты был немецкий офицер, которого солдаты так никогда и не увидели. Во время командирства Кляйнова солдаты были предоставлены сами себе, многие не имели военной униформы и били баклуши в той же одежде, что выехали из дома. Обучением молодых солдат на свой страх и риск без каких-либо планов занимались украинские унтер-офицеры, и зачастую унтершарфюрер командовал ротой новобранцев.
Постепенно, с ухудшением обстановки на фронте Кляйнов все более проявлял ненависть к украинцам. Особенно болезненно стал относиться Кляйнов к своим восточным подчиненным после Бродской трагедии. Тогда советские танки ворвались в расположение батальона. Кое-как солдаты, вооруженные карабинами с деревянными (учебными!) патронами, сумели разбежаться по окрестностям, сам же комбат удрал от них на автомобиле.
После того как остатки батальона были кое-как собраны в Львове, на сборном пункте к ним явился Кляйнов и начал едва ли не матерно поносить украинских солдат за «трусость», «дезертирство» и прочие смертные грехи. При этом сам он никому не сказал, как сам едва ли не в подштанниках сбежал от своего подразделения при звуках первых выстрелов. Вышедшим из боя и горячки отступления солдатам Кляйнов не позволил даже получить на полевой кухне хотя бы по кружке горячего эрзац-кофе. После переброски батальона на окраину Львова личный состав был построен, и Кляйнов вновь оскорбил солдат, обвинив их во всех смертных грехах, включая поражение у Сталинграда, под Курском и Бродами, а в конце истерики выхватил «парабеллум» и открыл стрельбу поверх голов целого батальона. Немецкий персонал опешил от такой дикой выходки. Солдаты не могли напомнить своему начальнику о деревянных патронах, которыми были заряжены их винтовки под Бродами.
