АЛЕКСЕЙ СТАРЦЕВ — МСТИСЛАВУ БИСЕРОВУ СЛОВО
(Совершенно секретно, срочно, с меченосцем Фокою Скороногим)
Мстислав!
Срочно выручай. Моя дружина зажата в окресностях Глыбозера. С одной стороны — превосходящие силы Чурилы, с другой наступает армия Катомы, властовского посадника. Кретин Катома на меня зол за аннексию Опорьевского княжества и предъявляет глупые ультиматумы. Теперь вот послал одну из своих дружин с воеводой Гнетичем, чтобы меня усмирить. Дружище, на тебя вся надежда. Это не розыгрыш, я попал в тиски. Дошли слухи, что ты ловко устроился при властовском дворе и якобы имеешь на Катому влияние. Скажи старику, чтобы оставил меня в покое. Разве он не видит, что я иду против Чурилы? Извини за краткость. Привет всем,
P.S. Если не сможешь выручить, расценивай это письмо как приглашение на мои поминки.
В потемневшей воде отражались руины. Людный глыбозерский посад выжжен полностью, а в крепости как-то целиком, с пугающей аккуратностью разрушена восточная каменная стена: через ее обломки унгунны вошли в город, не утруждая себя штурмом главных ворот. Каким образом погани удалось обрушить стену — сие оставалось загадкой: кажется, не было у них осадных орудий. Разве что… магия? Искусственное мини-землетрясение? Впрочем… от восточных умельцев с амулетами, от Чурилиных работников жезла и кристалла можно ожидать любую гадость. А у войска Кумбал-хана, безусловно, мощная группа психомагической поддержки…
Враг, очевидно, совсем недавно вышел из растерзанного города — под обломками еще гаснут стоны умирающих, а вязкий трубный вой и буханье тамтамов кажутся совсем близкими. Доносятся с юга. Там, всего-то в паре километров отсюда — на дальней оконечности неширокого полуострова, выдающегося далеко в озеро, — опять что-то горело, рушилось и визжало под копытами унгуннов. Видимо, Кумбал-хан с энтузиазмом воспринял Сварожий приказ выжигать все дотла: не поленился отойти чуть в сторону от маршрута на Властов, дабы предать факелам и скрамасаксам симпатичную прибрежную деревеньку Медову, знаменитую своей бойкой пристанью на все купеческое Залесье.
Вот и Медова исчезает с русской карты… Иногда казалось, что сквозь серую завесу пыли — то здесь, то там — прорывается корявое и тяжкое скакание черных броненосных глыб, грузно прыгающих через разметанные плетни, через трупы в белых сорочках… Триста всадников на одну деревню! Господи, как они помещаются там, на тесном полуострове шириной всего-то в полкилометра? Должно быть, толкают друг друга бронированными крупами, сталкиваются железными коленями…
Я представил себе: лязг. Кишение лап и панцирей среди дыма и грохота рушимых кровель. Триста черных скорпионов в узкой стеклянной пробирке…
— Удивительно удачный момент для атаки, — прогудел из-под бронзовой личины голос царя Леванида. Алыберский самодержец поманил металлическим пальцем, приподнял забрало: — Обычно
Его величество покосился на ближайший камнемет, с недобрым скрежетом ползущий по лесной дороге чуть позади:
— Если ударить валунами в самую гущу… Одним залпом можно накрыть до полусотни негодяев. Знаю, что говорю.
Я и сам понимал это. Тяжеловооруженные конные лучники сильны в чистом поле: они разворачиваются широким подвижным фронтом, охватывая неприятеля со всех сторон, осыпая тучей бронебойных стрел. При этом сами почти неуязвимы для стрел неприятельских и недосягаемы для неприятельской медлительной пехоты.
А сейчас унгунны уязвимы как никогда. Столь удобный момент для внезапной атаки — драгоценная редкость. Ударить по ним теперь — все равно что накрыть спящие вражеские стелсы на взлетном поле итальянского аэродрома.
— Мы дадим один залп, максимум два. Потом унгунны заметят нас и пойдут в атаку…
