– Детей мне не надо, – признался он и уставился на потолочный вентилятор. – Я им сломаю жизнь. А у нас и так хватает детей со сломанной жизнью. Мои родители вечно хотели большего. Слишком многого. Им вечно было мало. Проще ничего им не рассказывать.
Он говорил об унижении, о том, как вечно чувствовал, что недотягивает до их ожиданий – единственный ребенок, столько денег в него вбухали, и что в итоге. Мне было жаль этого восемнадцатилетнего парня, который так ловко умел прятать свою грусть.
– Рамеш, – заключил он, – мне нужна не просто женщина. А настоящая любовь, чувак. Я не хочу их покупать. Блин, извини, – и он со вздохом вышел из комнаты, чтобы позвонить в китайское кафе и заказать доставку: очередной секрет, на этот раз от диетолога.
Я понимал его. Он хотел посмотреть женщине в глаза и увидеть там единственное, чего не купишь за деньги: бескорыстную любовь.
Ему хотелось настоящего чувства. Но у богатых и знаменитых его не бывает.
Проснувшись утром, он шел в ванную (в квартире их было две) и часами стоял под душем. Бойлер стонал от перегрузки, я порой даже стучал в дверь – не случилось ли чего.
Я бы взвыл от такой жизни, если бы не самосвалы бабла. Даже Саксена больше не пытались избавиться от меня: ведь я зарабатывал для них деньги.
По крайней мере, я был на стороне Руди. Я был кровно заинтересован в его карьере. Слишком многие мечтали его уничтожить. Сплетни множились моментально. Руди порой действительно выставлял себя дураком. Ходил на вечеринки, которые превращались в вакханалии с пьянством и похвальбой, швырял в толпу деньги и смотрел, как за них дерутся, срывал съемки рекламных роликов – словом, вел себя как мудак.
Я таскался за ним, следил, чтобы он ни во что не вляпался. Чтобы он вернулся домой целым и невредимым. Сам я никогда ни в чем таком не участвовал. Я работал за деньги. Никаких гулянок, никаких женщин, ничего. Я не баловался наркотиками. Не притворялся крутым. Не влюблялся, не строил планы на будущее.
Когда раздался звонок, тот самый, важный, перевернувший всю нашу жизнь, мы сидели дома. Руди смотрел телевизор. Я публиковал в Инстаграме фотографии, о которых мы договорились со спонсорами, все красивые, все в условленный срок – одним словом, честно отрабатывал деньги.
В общем, мы занимались каждый своим делом, Руди отвечал на телефонные звонки вновь обретенных друзей и родственников…
Телевидение. Руди приглашали на телевидение.
Вот так мы стали богаче Господа Бога, – ну, или главного министра штата Бихар, реформатора, покровителя бизнесменов, который ездит на форумы[124] в Давос.
Голос с немецким акцентом спросил:
– Я говорю с менеджером мистера Рудракша Саксены?
Да-да, с ним самым.
Голос предложил нам такую сумму, которую мы и представить себе не могли: такие деньги зарабатывают капитаны индийской сборной по крикету за рекламу виски. Наша жизнь изменилась в одночасье.
Я нанимал адвокатов. Я устраивал встречи.
Я отправился в ателье «Икбал Тейлорз» в Коннот-Плейсе и заказал костюм – «что-нибудь модное, стильное, современное», на самом же деле имел в виду следующее: «У меня встреча с белыми, бхай, сшей мне такой костюм, чтобы они надо мной не смеялись».
Через несколько дней мы приехали в офис с окнами от пола до потолка. В приемной сидела белая секретарша. Тогда-то я и понял, что мы добились успеха.
Мы поднялись на тридцатый этаж небоскреба: я на такой высоте оказался впервые. Я выглянул в окно, увидел людишек внизу, как они напрягаются, потеют, торгуют, и до меня наконец дошло – стоит мне выйти отсюда, и я никогда уже сюда не вернусь.
Адвокаты, окончившие Стэнфорд, препирались друг с другом. Я же следующие два часа сидел возле скучающего и злого Рудракша Саксены и не мог думать ни о чем, кроме больших денег. Цифры росли и росли. Сто лет работы за чайным лотком, подсчитывал я, потом тысяча, потом десять тысяч. Руди будет не просто вести викторину. Они хотели сделать его брендом, лицом индийской молодежи, парнем, который знает все.
Потом я отметил это событие бокалом шампанского, взглянул на себя в зеркало в ванной и с удивлением отметил, что ничуть не изменился.
Полтора крора. Пятнадцать миллионов вкрадчиво улыбающихся ганди. Это была моя доля. (Подавись, Миллионер из Трущоб!)
Наших главных заказчиков увидеть мне так и не довелось – швейцарцев, которые пытались войти на крупнейший телерынок в мире, туда, где обычную вечернюю программу смотрят десять миллионов зрителей. Видимо, они не пожелали тратить время в Индии даже ради вложенных в проект миллионов долларов.
Мне было плевать. Я видел деньги и прекрасный результат их работы.
Утром за нами пришла машина. Водитель даже отсалютовал нам.
Час от дома до студии пролетел незаметно. Мы с Руди не разговаривали. Только переглядывались, стараясь не смеяться над тем, как все повернулось.
У ворот нас встретил какой-то начальник: мы его видели в первый и в последний раз.
– Ваш уголок Международной студии Дели, – сказал он.
Уголок? Скорее уж дворец.
