– Точно? Я тоже буду работать над передачей, давайте как-нибудь встретимся, пообщаемся? Вот мой телефон. – Она протянула мне визитку и ушла – летящая походка, от волос пахнет розами, в руках книги и стопка документов.
Встретимся? Пообщаемся? За кого она меня приняла? За юного карьериста, окончившего колледж? А впрочем, хоть кто-то дал мне номер телефона. Хоть кто-то мной заинтересовался.
Как только Прия стала с нами работать, ее главная проблема превратилась в мою. Начальник у нас был говнюк.
Основная беда заключалась в том, что он мудак. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Ничто на свете не способно было обрадовать Шашанка Обероя, которого все звали «Шаш»: ни его «Мерседес» С-класса, ни жена, бывшая модель, ни интрижки с практикантками, ни окружающие его жополизы, ничто. Интересно, он вообще хоть раз в жизни чему-то радовался или как начал плакать, едва вылез из материнской утробы, так всю жизнь и продолжал?
С Руди хотя бы можно было нормально общаться – когда он не напивался, не бегал за юбками и не доматывался до меня. А вот под рубашкой Обероя вечно бушевало пламя ярости.
– Текст не слишком хорош, Руди не слишком обаятелен, вопросы дурацкие, неинтересные, неактуальные, ракурсы банальные, свет прожекторов не того оттенка, кофе нет, звук плохой, Рамеш гребаный псевдонеприкасаемый, в профсоюзах одни ублюдки, дравиды ленивые, на обед опять самбар[127], гребаная Прия, гребаная инфляция, вот бы нами снова правили британцы, гребаная демократия.
Все это он говорил нам на совещаниях, а сам при этом отрывал клочки бумаги, сворачивал из них трубочки и ковырял в ушах. «В Индии сплошь грязь. Хорошо хоть Моди[128] наводит порядок».
Стоило мне открыть рот, и он взирал на меня с изумлением, как все богатые лунды, услышав, что я говорю по-английски.
Больше всего Оберою нравилось публично унижать Прию.
– И это лучшее, что сумела придумать мисс Выпускница Бангалорского Университета, бакалавр в области коммерции? По-моему, хрень какая-то, – заявлял он на совещаниях. – Ваши родители умерли? Потому что ваша некомпетентность убила бы их еще раз. Как, и детей у вас нет? То есть матка у вас так же бесплодна, как и воображение?
А Прия сидела и слушала. Держалась изо всех сил, чтобы не встать и не уйти.
Оберой очень гордился тем, что окончил Университет Южного Иллинойса, «весьма престижное заведение». Мы обожаем это слово. Престижный. Все американские вузы престижны.
Для нас главное, что они престижно смотрятся в брачных объявлениях и в анкетах на сайтах знакомств: как же еще родителям сбыть с рук волосатого, немытого тридцатидвухлетнего сыночка, который работает младшим менеджером? По-моему, «престижный» – это шифр, означающий следующее: «Это все знают. Вы не знаете? Гребаная неграмотная деревенщина».
Оберой усложнял нам простую работу. Шоу пользовалось успехом с самого первого выпуска. От нас требовалось лишь ничего не испортить.
Каждый день мы обсуждали участников, отсеивали мошенников и обманщиков, выбирали людей благородного происхождения, самых достойных. Например, прачку из Варанаси, сын которой погиб на Каргильской войне[129].
– Сколько ей дать? – спрашивал помощник продюсера.
– А сколько наград получил ее сын? – уточнял Оберой.
– За отвагу – ни одной, – отвечал парнишка, шея которого густо поросла волосами, а лицо оставалось гладким. – Э-э-э, минутку, сэр, э-э-э, две – за ранения. Погиб при крушении вертолета. Свои же и подбили, по ошибке.
– Сто тысяч, – цедил Оберой. То есть жалкая тысяча американских долларов. И продолжал публиковать в Инстаграме снимки своих престижных детей, их табели успеваемости, фотографии с уроков верховой езды, школьных спектаклей, притом что с отцом у детей не было ни одной фотографии; он снимал все свои пижонские завтраки, обеды и ужины, каждую чашку кофе, – можно подумать, на дворе девяносто пятый год и вся эта чушь до сих пор производит на публику впечатление, – каждую инженюшку, рядом с которой он неуклюже позировал на вечеринке, притворяясь, будто у них близкие отношения. «Болтаем со старой знакомой», – писал он; так ему и поверили.
Он отправлял группу снимать реальную жизнь участников, с ее неприкрытой грязью и мерзостью. Нарезка кадров – вот в полных надежды глазках отражается слабое пламя, вот в замедленной съемке играют тощие, облепленные мухами дети в серых рубахах – выжимала у зрителей слезы. Индийское телевидение не знает полутонов. Впрочем, как и западное, не так ли?
Целый день мы работали с конкурсантами, время от времени делали перерыв, чтобы Руди, присутствовавший в помещении не душой, так телом, взял телефон и ответил на вопросы сплетников и репортеров или сфотографировал нашу команду, причем я всегда держался сзади: одна голова торчит из-за леса рук, причесок и дипломов МБА. Я изо всех сил старался не попадать в кадр – пережиток моих занятий.
Руди селфился как заведенный. Не успеет договорить – и тут же: «Рамеш! Селфи!» – я протягивал ему телефон и отбегал в сторону. Не светиться. Никто не должен меня видеть, никогда.
