– Прия? Ты только о ней и думаешь. Всегда, когда ты мне нужен, ты думаешь только о ней. Забудь ее. Ты для нее недостаточно… назови любое слово, – прошипел он.
– По-твоему, мать твою, я сам не понимаю? – крикнул я. Надо отдать парню должное: он прекрасно знал, как задеть меня побольнее.
Руди распахнул глаза. Я никогда еще не срывался на него. Обычно, разозлившись, я бормотал себе под нос ехидные замечания. Он ахнул и заткнулся.
– Тихо там! – прорычал за дверью водитель. Руди едва из штанов не выпрыгнул. Невозможно было не узнать этот голос: мы всю дорогу слушали его ругань. – Или я вам отрежу кое-что такое, что обратно не приставишь!
Я выждал несколько минут, досадуя на самого себя. Больше кричать не буду. Я ведь прекрасно умел не привлекать к себе внимания. Нужно еще чуть-чуть потерпеть, Рамеш.
– Я знаю, тебе нравится меня унижать. Я знаю, что это повышает твою самооценку. Я знаю, что тебе одиноко. Я знаю, что тебе больно и одиноко, что у тебя депрессия. Я все понимаю, о’кей? – прошептал я, точно доморощенный психолог, насмотревшийся телепередач про осознанность, общение и прочее. – Давай больше не будем злиться. Чтобы выбраться отсюда живыми, мы должны помогать друг другу. О’кей?
Он помолчал.
– О’кей, – выдавил он наконец.
Я бы запросто мог продать ему блендер или набор ножей. Этому меня телевизор тоже научил.
Вот так и сплачиваются в трудную минуту люди разных классов, каст и оттенков кожи, – точь-в-точь как в каком-нибудь фильме о войне семьдесят первого года, вы наверняка их смотрели, где благородный сикх и жилистый далит умирают друг у друга в объятиях, уничтожив целую танковую роту пакистанцев с помощью одной-единственной винтовки, острого дала и еще более острой памяти о неувядающей материнской любви.
Торжественно поклявшись сотрудничать, мы вдруг обнаружили, что и вдвоем совершенно бессильны.
И мы принялись болтать об актрисах девяностых – обычная тема для разговоров в очереди к чайному лотку. Руди обожал Мадхури Дикшит[148]. Я же предпочитал Манишу Коиралу[149].
Мы глаз не сомкнули. Господи Иисусе, Руди не умолкал ни на минуту – как ребенок, который забрался в постель к родителям. «Мы выберемся отсюда?» «Что будет с нашей карьерой?» «Хочу виски». «Интересно, что сделает эта Бхатнагар?» И так далее, и тому подобное, как на американском ток-шоу, где из зала наобум выбирают участника, и ему нужно за минуту заинтересовать собой зрителей, в противном случае он никогда не прославится, не займется сетевым маркетингом и не будет рекламировать в своем Инстаграме всякие массажные масла.
И это его вечное «чувак». Засыпая и просыпаясь, я слышал одно – «чувак, чувак», – мне снился дивный сон, в котором мы, угадайте с кем, подбежали друг к другу на швейцарскому лугу и закружились, взявшись за руки, как вдруг над ухом опять: «Чувак… чувак… чувак…» А если я не отвечал, он принимался потягиваться и ныть. Не знаю, с чего он стал таким. Может, из-за наркотиков. Еще один повод надеяться, что он их бросит.
– Зови меня Рамеш, или я не буду с тобой разговаривать, – пригрозил я.
– Нашел время, чувак, – ответил он.
– Я сказал, – отрезал я. – Нам и так сейчас тяжело. В такие минуты отношения меняются, люди становятся лучше, осознают, что они значат друг для друга, и перестают звать друг друга «чувак». Подумай об этом. А я посплю, о’кей?
Руди продолжал говорить. Только я засну – он уже стонет. Нет телефона – нет ни Инстаграма, ни Вотсапа. Я открывал глаза, видел, как он дрожит и потеет: ни дать ни взять ломка без наркотиков и соцсетей. Он не умолкал ни на минуту! Боже мой. Когда утром со стуком открылась дверь, я вздохнул с облегчением.
– На выход! – крикнул водитель, обхватил меня за пояс, поднял и вытолкнул из комнаты.
Я молился, чтобы моя утренняя эрекция улеглась: ведь заложникам обычно отрезают все, что торчит.
Наконец я увидел, куда нас привезли. Я очутился во внутреннем дворе, повсюду растения в горшках, белый мраморный пол, красная черепичная крыша, посреди двора журчит фонтанчик с обнаженными нимфами из светлого песчаника. Воздух прохладный и влажный. Рай. Загородный особняк богача. Как я и думал.
Нас провели сквозь колоннаду в красивую просторную гостиную. Мебель темного дерева, белые мягкие диваны, огромный телевизор с плоским экраном – что-то типа квартиры родителей Руди, только покруче. На стенах электрические гирлянды к Дивали, лампы в нишах и огромная картина – мускулистый Рама, словно кинозвезда.
– А вот и наши гости, – сказал один из двух сидевших на диване мужчин. – Намкин, быстро, – и мужчина рядом с ним, точнее парень, скорее всего сын, встал и вышел, напоследок бросив на Руди злобный взгляд.
Черт.
Я узнал его. Я был знаком с этим парнишкой.
Это был Абхи, тот самый, которого мы в прямом эфире унизили и растоптали перед всей страной.
Мужчина, отец Абхи, жестом предложил нам сесть. Выглядел он так же роскошно, как и комната: блестящие султанские усы аккуратно уложены воском, белые брюки-чиносы, футболка-поло, выпуклый живот перехвачен широким кушаком. Он лучился благополучием.
