Пратап издал ликующий вопль, в котором явственно слышалось наслаждение. Я почувствовал, что сейчас потеряю сознание, и успел заметить, как блюет Руди. Перед глазами все поплыло.
Руки у меня были влажные. Пратап достал из кармана какую-то тряпицу и обмотал мои пальцы. И снова ударил меня в живот.
– И молитесь, чтобы теперь они заплатили, – сказал он.
Следующие несколько часов практически стерлись из моей памяти.
Смутно помню лишь лицо Руди. Залитое слезами. Очень трогательно. Помню запах антисептика и горькую жидкость, которую я пытался выплюнуть, помню, как меня пытались напоить таблетками. Я с воплем провалился в сон.
Проснулся уже утром. На полу вокруг меня бурели пятна засохшей крови.
Руди свернулся калачиком в углу. Кулак мой был обмотан скотчем. Причем кое-как. Рулон скотча валялся возле Руди.
Я пересчитал пальцы.
Один. Два. Три. Четыре. Черт.
Я силился крикнуть, но не выдавил ни звука. Во рту пересохло так, что саднило, как будто со слезами, слюной и мочой из моего организма вышла вся жидкость.
И в эту минуту я вспомнил о сестре Клэр, о деньгах, которые заработал, о своей гордыне, своих дурацких мечтах, о том, как пытался стать… Кем? Бизнесменом? Предпринимателем? Тусовщиком? И чего ради? Куда привели меня эти мечты? Остался без пальца, и еще неизвестно, что будет завтра. Если уйду отсюда живым, открою школу, думал я в эти мучительные часы, для наших сирот и детей из трущоб, или, может, где-нибудь в Огайо, для американских подростков, подсевших на опиаты, а о деньгах и не вспомню. И уж точно не буду жить в Дели – даже в его окрестностях. Уеду далеко на юг, где зеленеют луга, текут реки, где в каждое, мать его, блюдо добавляют кокосовое молоко, или к черту все, махну за границу вместе с Прией. Пора остепениться, подумать о будущем, о том, куда мы идем, бог его знает, вдруг мне повезет, и в один прекрасный день я по западному обычаю встану перед ней на одно колено в пятизвездочном ресторане, протяну ей кольцо, и она скажет: «Да, да, да!»
Сколько можно целоваться, держаться за руки и проделывать все прочее. Пора уже сказать свое слово. Довольно стесняться, Рамеш! Довольно трусить! Будь мужиком. Оформи ваши отношения! Объяви о них всему миру!
Нет! Не впутывай ее. Оставь ее в покое. Хватит! Это твердил другой мой внутренний голос. Тот, который вечно во всем сомневался, тот, который умолял меня бежать, прятаться от мира, тот, который говорил, что я впутался во все это исключительно ради денег, а все остальное неважно, и вся эта любовь – бесполезная трата времени, которая меня прикончит.
В кои-то веки будь честен с собой, Рамеш. Допустим, вы поженитесь: и какое же будущее вас ожидает? Я буду вынужден до конца жизни скрывать правду и бояться, что будет, если Прия обо всем узнает. Мне придется врать ей каждый божий день и говорить: одна щека – кофе, вторая – шоколад. Я ничем не лучше отца.
Вот о чем я думал. На первый взгляд могло показаться, что я просто молча плачу без слез. Наверное, примерно так проводили дни большинство философов древности.
Перед моим мысленным взором мелькали живые картины – совсем как в кино, когда показывают, что снится герою. Время летело незаметно, точно кебабы в глотки беззубых набобов.
Я вспомнил тот единственный раз, когда был счастлив, недели две в девяносто восьмом: мне тогда было три года, у нас было ядерное оружие, а у пакистанцев – нет, но потом они, мать их, провели собственные испытания, и мы опять сравнялись.
Я думал о всякой странной всячине.
Сексе, смерти, истории, семье.
Я думал о Чор-Базаре[155], где столетиями отмывали и перепродавали украденное в Дели, думал о Кутб-Минаре[156], устремленном в небо, точно эрегированный член в скандальном любительском видео, после публикации которого целые семьи совершают самоубийство, чтобы избавиться от позора. Я чувствовал, как скольжу сквозь историю, сквозь сожжения, бунты, империи, мимо Газневидов[157], принесших смерть из тюркских своих обиталищ, мимо садов удовольствий Великих Моголов, сгоревших в 1857-м, мимо улиц, залитых кровью после бунтов против раздела Британской Индии[158].
В общем, глючило меня нехило.
А потом мне снился отец: я его ждал, как паршивую рупию, он не пришел. Наверное, умер. Или разбогател. Я старался не думать об этом. В противном случае Руди наверняка притащил бы его на передачу, просто чтобы посмотреть, какую я скорчу рожу. Другие люди, богатые детишки в клубах, жаловались, что предки совсем задушили, свободы не дают, блокируют банковские счета и допытываются, когда свадьба. Я же был один.
Я стал думать, как Руди, – что вся моя жизнь, почва и воздух довели меня до этого. Мозг перетряхивал события, пытаясь найти тот изгиб или поворот, на котором я еще мог бы избежать подобной участи. Я стер все воспоминания о Прии, потом о Руди, Клэр, отце, ища тот момент, после которого все изменилось бы, поступи я тогда иначе, но находил лишь кровь и мрак.
Выхода не было.
Придется спасать себя самому.
Я встал. Руди уже успел несколько тысяч раз извиниться передо мной.
