Мы сели, поговорили и поклялись друг другу в вечной верности.
– Я завяжу, – пообещал он. – Я вел себя как дурак. Ты мой единственный друг и защитник. А я так паршиво с тобой обращался.
Он обещал завязать. Уже что-то, да?
Я нашел выход.
Память о беспомощном сне заставила меня тщательно обыскать комнату, образно выражаясь, перевернуть все вверх дном. Я от боли вообще говорю исключительно метафорами.
Решение отыскалось в шкафу.
Там лежали стопки книг в плесневелых бумажных обложках. Роберт Ладлэм. Сидни Шелдон. Уилбур Смит. Учебники по ведической математике[159], физике и английскому. Награды за третье место в школьных спортивных соревнованиях.
Наверное, мне нужно было на что-то отвлечься, лишь бы не смотреть на свою правую руку. Я разбрасывал книги по комнате, то и дело наступал на них: будь это мои учебники, родитель задал бы мне знатную трепку. Руди мне помогал.
И за всем этим дерьмом я увидел завернутое в газету орудие нашего спасения. Я достал его из шкафа – длинное, твердое, тяжелое, прекрасное.
Крикетная бита. Крикетная бита!
И не просто бита. Ее покрывали черные закорючки – имена героев всех индийских детей, кроме меня. Я свистом подозвал Руди, который с наслаждением раздирал пополам книги.
– Охереть, – сказал я.
Руди обернулся, посмотрел на биту и расплылся в злорадной улыбке.
От боли меня трясло. Повязка пестрела бурыми пятнами, точно руку мою позвали на какое-нибудь продвинутое монохромное празднование Холи[160] для менеджеров с дипломами МБА, а остальное тело не пригласили.
Поморщившись, я протянул биту Руди. Он несколько раз взмахнул ею. Мы кивнули друг другу. Что тут скажешь. Осталось дождаться, пока кто-нибудь из наших тюремщиков придет, и тогда они за все заплатят.
Каким именно образом, мы еще не знали. Но ждать выкупа явно бессмысленно. Нужно действовать.
Мы улеглись на пол и принялись плакать – притворялись жалкими и сломленными. Руди, спрятав биту за спиной, издавал дикие стоны.
– Вообще-то необязательно так надрываться! – прошипел я, и стоны сменились каким-то странным мяуканьем. Руди лыбился, как идиот, отказываясь видеть опасность: так солдат перед боем думает лишь о трофеях, а мысли о смерти гонит прочь.
Мы ничего не обсуждали, не строили планов. Может, и зря.
Ждать нам оставалось несколько часов. А потом придет Абхи. Дурак чертов.
Он явился с тарелками, на которых высились горы еды, явно хотел снова швырнуть их на пол, может, на этот раз даже демонстративнее, но взглянул на окровавленную повязку вокруг моего пальца и побелел от жалости и отвращения.
Чуть не кланяясь, поставил передо мной дал и чапати, однако приблизиться не решился. Вероятно, считал, что делает доброе дело, прямо как абитуриенты, которые врут, будто занимаются благотворительностью, чтобы поступить в Стэнфорд.
– Подвинь тарелки поближе. Ох, рука, рука! Это все ты виноват, – застонал я. Ну, переигрывал, не без того. Но сработало же. Парень подошел ближе, стараясь не глядеть ни на мое лицо, ни на руку без пальца.
– Ближе, бета, ближе, – произнес я. Он явился один, без Пратапа. Вот идиот. Ну ничего, сейчас Школа насилия семейства Кумар преподаст ему урок.
За его спиной вырос Руди с битой.
– Эй, парень, – сказал я Абхи, который придвинулся настолько близко, хоть целуйся. – Не шевелись.
Он уставился на меня.
– Почему? Я могу тебе чем-то помочь? Мне очень жаль. Я…
– Нет, потому что у тебя за спиной Руди с крикетной битой.
– Значит, так, боздайк, – Руди занес биту над его головой. – На выход. И начинай орать. Да погромче. Чтобы твой папа испугался как следует.
Нам нужно было, чтобы парень поднял шум. И чтобы отец его до конца своих дней зарекся с нами связываться. Точнее, отдал нам ключи от машины. Это, в принципе, одно и то же.
Тут до Абхи дошло, что его перехитрили. Он с обидой посмотрел на меня. А потом взгляд его стал ледяным. Вот так парнишка и превратился в мужчину. Теперь он еще долго не сможет никому верить. Я сотворил себе подобного. Подумать только.
– Помогите, помогите, – закричал он.
– Громче! – Руди ткнул его битой, и мы вышли во двор, утопавший в зелени. Американцы правы: зеленый – цвет богатства.
– Помогите! Помогите! Они меня убьют! – заорал парнишка и с отвращением взглянул на нас. Руди довольно кивнул.
Абхи не столько испугался, сколько разозлился. Добрые намерения вышли ему боком. Больше он никогда не будет кормить похищенных. Представляю, что он скажет отцу: «Пап, это последний раз, клянусь». Интересно, попадет ли ему; скорее всего, нет. И это ранило меня сильнее всего.
В окнах, выходящих во внутренний двор, зажегся свет. Захлопали двери, послышалась чья-то недоуменная ругань.
Вышли наши похитители. Отец Абхи был белей погребальных пелен. И отлично. Идиот. Привез нас к себе домой. Позволил сыну ходить без присмотра. Вот что бывает, когда богач пытается играть в бедняцкие игры.
